Новый замок в старую дверь парадной врезали крепкий: ни плевками, ни пинками он не открывался. Пришлось мне на манер чирлидерши скакать, размахивая руками, под окнами во дворе, привлекая к себе внимание штатного гарнизона не моего дома-крепости.

Заметила эти физкультурные упражнения, что примечательно, все та же Бэлла. Удивительной активности женщина! Я бы сказала — в каждой бочке затычка, но это было бы черной неблагодарностью.

— А мы как раз собираемся пить чай, — сообщила Ирка, по наводке доброй Бэллы открыв мне дверь парадной.

— С ромашкой?

— И с мятой, они хорошо успокаивают.

Успокаивающими травками даже в парадной пахло так, что у меня началась зевота, в квартире же аромат природных средств для усмирения волнения чуть с ног не сшибал. Так и хотелось упасть плашмя, как умеет делать Волька, закрыть глаза и безмятежно засопеть. Но я не упала, наоборот — собралась:

— Тетя настолько разволновалась?

— Переживает ужасно, — подтвердила Ирка вполголоса, чтобы нас не услышала тетушка в глубине квартиры. — Как гиперзаботливая маменька, отпустившая на первое свидание с Серым Волком юную Красную Шапочку.

— Не лучшее сравнение в нашей ситуации, — отметила я, перегружая на вешалку курточку, шарфик и сумку. Сунула ноги в безразмерные гостевые тапочки, зашаркала ими по полу. — И где она?

— В кухне, я же сказала — мы собираемся пить чай. — Подруга развернула меня в правильном направлении.

— Мне не наливайте, — предупредила я. Терпеть не могу чай с ромашкой! — Я без посиделок, только возьму ключ, отвезу его Соне — и сразу домой.

— Оставишь тетушку в такую минуту? — упрекнула меня Ирка.

Я иронично покосилась на нее. Честно и правильно сформулированный вопрос звучал бы так: «Оставишь меня в такую минуту?»

Моя подруга — человек действия. Метания, сомнения, раздумья — не ее стихия. Видно было: необходимость сидеть с разволновавшейся старушкой, отпаивая ее чаем с травками и не имея возможности предпринять что-то более героическое, Ирку заметно тяготит.

— Можно же заявить о пропаже Марфиньки в полицию или хотя бы сообщить об этом вашему генералу. — Я против воли втянулась в поиск вариантов подходящих случаю активностей.

— Ты шутишь?! — Тетя Ида аж подпрыгнула сидя. — А вдруг с Марфой все в порядке, она просто загуляла, как в молодости, от полноты чувств, забыв кого-нибудь об этом предупредить? Она же не простит мне, если я подниму шум и предам ее сердечные дела широкой огласке.

— Вы серьезно?! — Я оглянулась на Ирку и по ее лицу поняла: серьезнее некуда, эта вероятность уже обсуждалась. — Сердечные дела, полнота чувств и загул — в восемьдесят шесть лет?!

— А вдруг ей сейчас не восемьдесят, а восемнадцать? — Шестью годами тетушка пренебрегла как величиной незначительной. — Утром мы все — даже я! — уехали до того, как Марфа встала. Что, если у нее сегодня снова День Комсомола?!

Я почесала висок и нашла, как мне показалось, аргумент против:

— Тогда она не пошла бы гулять с Бэкингемом. В ее восемнадцать они еще не были знакомы.

— Вот именно! — Тетя кивнула так глубоко и энергично, что из пучка на ее затылке выпала шпилька. — В восемнадцать она запросто пошла бы гулять с первым встречным, будь тот достаточно галантным и симпатичным!

— Ах, вот в чем дело… — Я призадумалась.

Задачка превращалась в классическую сказочную: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. В полиции на просьбу отыскать то ли бабушку, то ли девушку, которая то ли сбежала, то ли загуляла неведомо с кем, в лучшем случае, покрутили бы пальцем у виска. Возможно, тетушкин друг-генерал Митенька отнесся бы к проблеме с бо́льшим пониманием…

— А Митеньке я не могу об этом рассказать, потому что считаю своим долгом хранить секрет Марфы: о том, что у нее деменция, должны знать только самые близкие, — угадав ход моих мыслей, объяснила тетушка.

— Тогда единственное, что можно сделать…

— Да? — Тетя Ида и Ирка одинаково вскинули головы.

— …это то, что вы уже делаете: держать себя в руках и ждать, — договорила я, и обе разочарованно поникли. — Так где новый ключ от подвала?

Не хотелось задерживаться, потому что держать себя в руках и ждать — это не мой стиль. Я лучше куда-нибудь побегу и чего-нибудь натворю, мне это органичнее, чем тоскливо куковать в уголочке.

— Если Марфинька вернется, сразу позвони, — попросила я мрачную Ирку, уже удаляясь.

— Если не вернется, тоже позвоню, — пообещала она.

Прозвучало это как угроза.

О здоровье Сони по прозвищу Гаврош уже дважды — поочередно — справлялись наши мадамы: Марфинька звонила в больницу вскоре после того, как пострадавшую увезла скорая, тетушка — вчера. Благодаря этому я хотя бы знала, где эту самую пострадавшую спрашивать, хотя ее паспортные данные и даже имя и фамилия по-прежнему были мне неизвестны.

В учреждениях здравоохранения я, слава богу, бываю редко, но по эпизодическим вынужденным визитам в больницы и поликлиники составила нелестное о них впечатление. Мне представлялось, что отыскать Соню Гаврош будет непросто: придется долго осаждать, а потом штурмом брать справочную, где за маленькой амбразурой в стене из толстого плексигласа сидит предпенсионного возраста тетенька со взглядом голодного удава и дружелюбием злой собаки.

Оказалось, напрасно я демонизировала и этого персонажа, и больницу вообще. Или я просто явилась в неурочное время, когда все штатные процессы, включая осаду справочной, с одной стороны, и облаивание стоящих в очереди, с другой, завершились. В вечерний час никакой толпы у справочной не было, и злая тетенька за окошком не сидела: там помещались сразу две молодые симпатичные девушки, брюнетка и блондинка.

Я объяснила им свою задачу: хочу, мол, проведать неизвестную гражданочку, к которой в такой-то день и час вызвала скорую, доставившую пострадавшую в вашу больницу.

На самом деле надышавшуюся неизвестной отравой Соню нашла в подвале Бэлла, спасибо ей за небезразличие и неугомонность, а неотложку вызвала Марфинька, но эти подробности не имели значения. Милые девушки тоже читали Экзюпери, знали, что мы в ответе за тех, кого приручили, и без дополнительных объяснений поняли мой благородный порыв.

— По скорой поступила… а куда — в токсикологию? — клацая мышкой и глядя в монитор, уточнила блондинка.

— Да как бы не сразу в реанимацию, — с сомнением отозвалась я.

— А! Это, наверное, та, которую потеряли! — подсказала блондинке брюнетка.

— Как — потеряли?! — всполошилась я. — Вчера мне сказали, что она идет на поправку, уже ходит!

— Видать, далеко пошла, — сказала блондинка, при поддержке брюнетки отыскав в компьютере нужную информацию. — Сбежала она, как только ее в отделение перевели!

— Как — сбежала? — повторила я.

— Как была — в пижаме и тапочках, — охотно объяснила блондинка.

Я вспомнила, что и пижаму, и тапочки закинула в скорую, увозившую больную, добросердечная Марфинька, а у той даже наряды для сна и отдыха такие, в которых можно пройтись по подиуму на модном показе — и сорвать аплодисменты знатоков и ценителей.

В пижаме и тапочках Марфиньки беглая пациентка если и выделялась в толпе обычных горожан и гостей культурной столицы, то исключительно потому, что была наряднее и элегантнее подавляющего большинства.

Я вышла из просторного и прохладного больничного холла, присела на лавочку под отцветающей сиренью и позвонила Ирке.

— Марфинька еще не нашлась, — сразу же сказала мне она.

— А Соня уже потерялась, — доложила ей я. — Как только встала на ноги — сбежала из отделения.

— Небось побоялась, что с нее денег за лечение попросят, — предположила подруга. — Или не захотела встречаться с полицией и отвечать на вопросы о том, как она оказалась в чужом подвале, где чуть не двинула кони. В любом случае хорошо, что она уже в норме.

— Она не в норме, — возразила я. — Она в пижаме и тапочках Марфиньки. Будь та дома, можно было бы спросить у нее, какого цвета и фасона эта пижама, чтобы я знала, что за чудо-птицу высматривать в толпе… Ладно, пока: поеду на Невский. Может, Соня уже там, на своем рабочем месте. А вы в окна посматривайте, может, она появится во дворе. И не удержавшись, нажаловалась: — Гоняете там чаи, а что за стенами творится — и не видите.

— Все мы видим, не сомневайся! — заверила меня подруга. — Твоя тетя уже с полчаса лежит животом на подоконнике.

— Надеюсь, не потому, что ее тошнит от чая с травками?

— Нет. Она высматривает Марфиньку, полагая, что та должна появиться на позднее двадцати двух ноль-ноль. В восемнадцать лет у нее это было время отбоя.

— Пусть не слишком обнадеживается, — посоветовала я. — Если Марфиньке сейчас не восемнадцать, а восемьдесят шесть, время отбоя может сдвинуться до бесконечности.

— Мы подумаем об этом позже, — пообещала Ирка совсем как Скарлетт О'Хара. — После двадцати двух ноль-ноль. — И на этом мы закончили очередной сеанс связи.

Я дошла до ближайшей станции метро, приехала на Невский проспект, вышла «на климате».

Никакой уверенности в том, что Соня Гаврош прямиком из больницы отправилась к месту свершения своих трудовых подвигов, у меня не было: просто не знала, где еще ее можно искать.

«На климате» было людно и шумно. Там всегда так. Заходит-выходит толпа пассажиров метрополитена, плывет по Невскому плотный поток гуляющих, помехи ему создают фотографирующиеся на мосту и на фоне Дома Зингера туристы и зазывалы на всяческие экскурсии. Тут же кучкуются любители живого вокала и уличные музыканты, образующие единый конгломерат с длинной очередью в подвальчик относительно приличной недорогой столовой. Отличить наслаждающихся музицированием от дожидающихся трапезы можно только по выражению лиц: по вторым видно, что зрелищами они уже пресытились и теперь жаждут хлеба.

Я поискала глазами Соню — не нашла. Попыталась справиться о ней у ее коллег и конкурентов, вербующих пассажиров прогулочных корабликов, но не преуспела. Как только зазывалы понимали, что я не желаю отправиться в плавание по рекам и каналам Петербурга, сразу теряли интерес к разговору и невежливо отворачивались.

Вдруг кто-то дернул меня за рукав:

— Эй, эй!

Я обернулась и увидела вертлявого, чернявого, смуглого пацаненка лет десяти-двенадцати. В руках у него была самодельная книжка-«раскладушка» с полиэтиленовыми кармашками, сквозь пленку виднелись сувенирные магнитики с видами города.

— Спасибо, не нужно, — вежливо отказалась я и сразу же отвернулась, полагая, что и этому юному коммерсанту я интересна только как покупатель.

— Эй, эй! — Он не отстал, поднырнул под мой локоть, встал передо мной и запрыгал, привлекая внимание. — Гаврюшу ищешь?

Единственным знакомым мне Гаврюшей был теленок из мультфильма про Простоквашино. Он четко проассоциировался у меня с этим напористым пацаном — идейным соратником самостоятельного и предприимчивого Дядя Федора, поэтому несколько секунд я тупила, пытаясь сообразить, а я-то каким боком в этой сказке?

Потом до меня дошло: не Гаврюша, а Гаврош! Просто мультик пацан смотрел, а Гюго не читал.

Смекалистый мальчик отметил, что мой затуманенный непониманием взор прояснился, и продолжил:

— Что дашь, если расскажу?

— Подзатыльник, — предложила я. — Или добрый совет, выбирай.

— Не-е-ет! — Пацан захохотал. — Тыщу рублей!

— Нет, все-таки подзатыльник. И еще таблетку от жадности.

— Ладно, пятьсот рублей.

— Сто для начала, — предложила я. — Если расскажешь что-то интересное, еще добавлю. Только у меня налички нет…

— Переводи на телефон. — Юный коммерсант спрятал в один карман ветровки раскладушку с магнитами, из другого достал весьма недешевый смартфон и деловито продиктовал мне номер. Заодно и представился: — Никита Викторович Ка — это я.

Я перевела Никите Викторовичу сто рублей. Он, не поверив мне на слово, дождался, пока транзакция прибудет, и только тогда сообщил:

— Гаврюша тут была сегодня утром. Расфуфыренная, как на свадьбу! Работать не работала, потолкалась, покрасовалась, а потом ушла с каким-то прижмуренным скуфом.

— Что за прижмуренный? — не поняла я. — От слова «жмурик» в значении «мертвец»? Типа полудохлый? Хилый, бледный, слабый?

Кто такой скуф, мне пояснять не нужно. Так непочтительные юнцы называют заурядных и, по их мнению, скучных мужчин «за сорок».

— Чего? — Никита Викторович выкатил глаза и захохотал. — Нет! Он реально прижмуренный! Вот такой. — Он сощурил правый глаз и почиркал по веку пальцем: — Из-за красного шрама вот тут… Или вот тут? — Правый глаз открылся, левый сощурился, палец поерзал по другому веку. — И не хилый он, а с пузом. И с шеей, как у жирафа.

— Такая длинная шея? — опять не поняла я.

— Не длинная, а… как это? — Никита Викторович проутюжил воздух ладонью, будто изображая взлетающий самолет. — Прикривленная и поднаклонная.

— Горазд ты сочинять слова. «Прижмуренный», «поднаклонная», «прикривленная»…

— А как по-другому сказать? Такая шея, будто он всю жизнь исподтишка в приоткрытые двери заглядывал. — Никита Викторович потянул на себя воображаемую дверь и заглянул в воображаемую щелочку, иллюстрируя данное описание.

— Выразительно, спасибо. Еще что-нибудь расскажешь?

— Про Гаврюшу или вообще?

— Вообще — как-нибудь в другой раз. — Лишняя информация была мне ни к чему.

Я вознаградила информатора еще сотней и, убирая свой смартфон в сумочку, попросила:

— Как увидишь Гаврюшу снова — сообщи, без вознаграждения не останешься.

Телефон, который я не успела засунуть в кармашек сумки, вздрогнул в моей руке — пришла эсэмэска. Ирка коротко написала: «Все еще не вернулась!»

Часы на дисплее показывали 22:05. Значит, пропала не восемнадцатилетняя Марфинька, а нормальная — восьмидесяти шести годков от роду.

Я позвонила мужу, доложила ему о ситуации, предупредила, что переночую у Марфиньки (возражения не принимаются!), и по позлащенным незакатным июньским солнцем улицам зашагала к знакомому дому на канале Грибоедова.

— Зачем нужен был новый замок, если дверь парадной опять распахнута настежь? — с порога спросила я Ирку.

— У Марфиньки нет нового ключа, — напомнила она, ногой придвигая мне тапки. — Мы не хотели затруднить ей долгожданное возвращение. И дверь парадной распахнули, и из квартиры я выглядывала буквально на каждый шорох. Слушай, тут реально какой-то проходной двор! Раза три, не меньше, кто-то совался в парадную.

— Кто? Опять рекламщики со своими бумажками и доставщики с коробами?

— Не знаю, я никого не увидела. Все испарялись, как только я высовывалась на лестницу.

Она дождалась, пока я сниму курточку, и заспешила в гостиную.

Там, оказывается, был оборудован натуральный наблюдательный пункт, увы, не используемый по прямому назначению. Окно было открыто, на подоконнике, вплотную к которому придвинули кресло, лежал наготове театральный бинокль. В самом кресле спала тетя Ида.

Ирка взглядом указала мне на нее, приложила указательный палец к губам и кивнула в сторону кухни. Мы прошли туда — там был устроен второй наблюдательный пункт: с видом во двор.

— Садись и рассказывай. — Ирка потянулась к чайнику, но передумала его включать: закипая, он громко свистит. Налила нам по стакану воды из бесшумного кулера и тоже села. — Что там с Гаврошечкой?

— У нее, оказывается, есть еще одно прозвище, адаптированное для юного поколения: Гаврюша. И она появлялась «на климате» сегодня утром, но работать не стала и вскоре ушла с каким-то прижмуренным пузаном.

— С каким пузаном?

— Прижмуренный он, — с удовольствием повторила я. — И с шеей поднаклонно-прикривленной.

— А по-русски можно?

— У него на одном веке шрам, потому глаз полностью не открывается. А шея такая, будто он всю жизнь исподтишка в приоткрытые двери заглядывал.

— А деревянной ноги нет? И говорящего попугая на плече? — Подруга хмыкнула. — Ты же описала старого кока с пиратского судна. Он когда-то едва не лишился глаза и теперь опасливо наблюдает за боем из камбуза.

— Яркий образ. Чем навеян?

— А, это Бэлла и внук соседей с верхнего этажа сегодня играли в пиратов. Как раз взяли на абордаж Бэкингема, с чего все и закрутилось. — Ирка хлебнула водички. — Куда же унеслась наша старая бригантина? На всех парусах…

— Ты про Марфиньку? — Я посмотрела в окно.

И вовремя! Во двор как раз закатилась машина такси. Ее задняя дверь открылась, в проем высунулась одна ножка в лаковой туфельке с перепонкой, вторая. Потом пеной выплеснулись кружевные юбки, и наконец, поднырнув под низкую дверь, показалась голова в изящной шляпке. Обрамленное ее полями румяное личико обратилось к нашему окну и осветилось улыбкой. Взмыла и покачалась в приветствии украшенная кольцами рука.

— Господи, слава Тебе! — выдохнула Ирка. И не сдержалась: в ответ на приветственное помахивание погрозила в окно пальцем.

Я против воли залюбовалась: Марфинька была дивно хороша. Мятно-зеленое в мелкий белый горошек крепдешиновое платье с кружевной оторочкой, длинная нитка жемчуга на шее, ажурная кремово-белая шаль на плечах. И аккуратная дырчатая шляпка, и серебряные локоны под ней, и дымчато-белые газовые носочки, и два серебряных перстня — один с изумрудом с голубиное яйцо, второй с крупным жемчугом барокко… С ума она сошла — в таких драгоценностях ночами без охраны гулять?!

Захотелось погрозить неразумной красавице не пальцем, а розгой.

— Вот я ее… Вот я ей… — четко в тему преступлений и наказаний забормотала разбуженная стуком входной двери тетя Ида.

Она вылетела в коридор и встала перед подругой, уперев руки в бока. Ноздри разгневанной тетушки раздувались, грудь вздымалась, бинокль на шее ходил вверх-вниз.

— О, вы тоже не спите? — простодушно поинтересовалась Марфинька. — Ах, понимаю: такая дивная ночь!

Она раскинула руки, зажав в кулачках концы шали, и покружилась, усилив сквозняк, и без того продувающий квартиру благодаря распахнутым на все стороны окнам.

У тетушки челка встала дыбом.

— Где ты была, Марфа?!

— Ах, где я только не была! — Марфинька поправила перекрутившуюся жемчужную нить и доверительно призналась: — Не нагуляться! Не надышаться! Как прекрасна жизнь!

Ирка восторженно хрюкнула.

— Ты шаль испачкала, — безжалостно приземляя воодушевленную подругу, сказала тетушка.

— Где? — Марфинька глянула через плечо, увидела пятно и нисколько не расстроилась: — Это от красного вина. Такое вкусное! Итальянское.

— Не отстирается, — напророчила тетушка. — Придется выбросить такую красивую вещь.

— Какой пустяк! — сказала на это Марфинька и повела плечами, сбросив шаль на руки подоспевшей Ирке. — Я свяжу себе новую. Скоро зима, будет чем заняться долгими вечерами.

Она пощелкала замочками лаковых туфелек, разулась и, пританцовывая, удалилась в ванную.

— Как это — скоро зима? Лето только началось! — пробормотала ей вслед Ирка.

— Ты же видишь: кое у кого особые отношения с временем, — заметила тетушка, покачав головой. — Все, девочки, отбой воздушной тревоги. После водных процедур Марфа сразу ляжет спать, так что ни расспросить, ни отчитать ее сегодня не получится. Придется отложить воспитательное мероприятие до утра.

Но утром оказалось, что воспитывать нам некого.