Мы купили домашних куриных яиц, а еще клубники и голубики, после чего мне, по-хорошему, надо было ехать домой, пока ягоды свежие. Но испытать чудодейственную силу яичного белка хотелось немедленно, а до дома я без машины добралась бы только через полтора часа. Плюс дома сидели мои любимые мужчины — муж и сын. Вообще-то они были заняты удаленной работой, но с удовольствием отвлеклись бы от нее, чтобы сначала обозреть меня в белковой глазури, а потом оборжать.

У меня очень жизнерадостные мужчины, они никогда не упускают случай повеселиться. Это у нас семейное.

По совокупности факторов напрашивалось единственно возможное решение: возвращаться к тете Иде на Петрагу и там проходить пытку молодостью под наблюдением и руководством опытных мастеров такого рода заплечных дел.

В ход пошли сразу четыре отборных яйца: Марфинька с тетушкой пожелали показать нам весь процесс на личном примере.

Кот сунулся было под руки, выразил недоумение и неудовольствие фактом бессмысленного перевода харчей, от масочки на морду собственного мехового лица с негодованием отказался, сел в углу и уже оттуда таращился на нас круглыми совиными глазами.

Недоверчивое изумление, написанное на кошачьей физиономии, я объяснила себе фантастическим результатом косметической процедуры. Лица под слоем белка в самом деле сделались гладкими и блестящими, как у пластмассовых кукол!

Но и сидеть нам пришлось а-ля пупсы — замерев и даже не разговаривая, чтобы белок схватился. Возможно, именно это так впечатлило кота. Он привык к живым людям, а оказался в компании персонажей музея мадам Тюссо.

Первой не выдержала Ирка. Она, не глядя, нашарила в сумке, оставленной на соседнем стуле, пудреницу, щелкнула ею, посмотрелась в зеркальце и с заметным трудом — маска сильно стягивала лицо — выговорила:

— А ведь работает!

Я и без зеркальца, по лицам окружающих видела, что эксперимент удался. Мадамы помолодели лет на двадцать!

— Жаль, эффект не очень стойкий, — посетовала тетушка, встала из-за стола и пошла в ванную — умываться. — И кожу стягивает очень неприятно.

— Красота требует жертв, — назидательно сказала ей в спину Марфинька. Подождала возражений, которых не последовало, и продолжила миролюбиво: — Но кожу в самом деле тянет, не лицо, а барабан. Еще этот блеск, из-за него сложно сделать хорошую фотографию: лоб, щеки, нос засвечиваются. А если пройтись пуховкой, пудра быстро скатается, и тогда уже точно только умываться, иначе вид такой, будто лицо обгорело на солнце и облезает.

— В общем, средство по-своему эффективное, но для особого случая, — резюмировала я и тоже пошла к умывальнику.

Пока я плескалась, добрая тетушка вызвала мне такси, заботясь о том, чтобы мои мужчины поскорее получили свой ягодный десерт.

Клубника и голубика добрались до дома в лучшем виде, были встречены с радостью и съедены с аппетитом.

Только ближе к вечеру я вспомнила, что мы с подругой так и не обсудили информацию, которую добыли в набеге на хрустальный замок Пичугина-Бенуа.

«Ладно, это не к спеху», — подумала я.

А события тем временем продолжали развиваться…

Тетка Бэлла приехала внезапно и без предупреждения.

Если бы она хоть намекнула, что собирается к ним в гости, дед и бабка наверняка досрочно отбыли бы на дачу, и Мишка мог бы напроситься с ними, а не сидеть в городе, из-под палки посещая летнюю Школу юных программистов, в которую его загнал отец.

Не то чтобы Мишка был решительно против программирования, просто какая школа летом?! Это не забота о ребенке, а издевательство над ним!

Единственным плюсом летней школы было ее местоположение: в самом центре, недалеко от дома деда с бабкой. Отбыв повинность на занятиях, Мишка шел к старикам — по официальной версии, обедать и отдыхать. Обедать-то он обедал, а вот потом не спал, как простодушно полагали бабка с дедом, а занимался любимым делом — играл в смартфоне. «Спалить» его было некому. Дед и бабка — Геннадий Анисимович и Валентина Максимовна — и сами неукоснительно придерживались установленного распорядка дня, важно называемого моционом, и любимого внука считали убежденным сторонником правильного режима. Заглянуть к нему в комнату в «тихий час» и проверить, чем он там занят, им и в голову не приходило.

У стариков вообще была строгая установка: интересоваться только собственными делами, в чужие не лезть.

— Такие они деликатные люди, — объяснял папа, но отчего-то при этом морщился.

У Мишки было смутное подозрение, что не в одной деликатности дело, но сформулировать его не мог, да и не пытался. Он деда и бабку любил, они его обожали — что еще нужно для мирного сосуществования?

А тетка Бэлла опять свалилась как снег на голову, порушив заведенный порядок.

Звонок заверещал, запел, залился соловьем, выдал бравурную трель на три минуты — Мишка как раз углубился в игру, не мог оторваться и открыть дверь, а старики, по своему обыкновению, ушли прогуляться перед ужином. По этой долгой трели Мишка и понял: тетка Бэлла приехала. Кто б еще так нещадно терзал разнесчастный звонок!

— Здорово, дед Михей!

Тетка Бэлла уронила чемоданы, раскинула руки — бросайся, Мишка, в объятия!

Ага, в них попробуй не броситься. Тетка Бэлла сама ка-ак накинется, закружит, затормошит, защекочет!

— Ты снова вырос, дед Михей! Папку небось перегнал уже? — Покружив, потормошив, пощекотав, потискав и разлохматив Мишку, тетка подхватила свои чемоданы, — сразу видно, тяжеленные, — затащила их в прихожую, шумно выдохнула, сбросила туфли и весело гаркнула:

— Есть кто дома? Хозяева!

— Пятый час, — напомнил растрепанный Мишка, глянув на часы в углу прихожей.

— Не продолжай, дед Михей! — Тетка Бэлла остановила его, вскинув руку семафором. — Знаю, помню: вечерний променад, пышки, кофе с цикорием и сгущенкой! Так?

— Так! — Мишкины губы расползались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть.

Тетка умела это: ворваться, взбудоражить всех вокруг, перевернуть с ног на голову. У нее выходило, что порядок — это глупость, режим — зло, привычка — нелепость, а невмешательство в чужие дела — настоящее преступление.

Нравилась Мишке тетка!

А дед и бабка не могли с ней ужиться. День-два — и бежали, как зайцы, отсиживались до отъезда шумной гостьи на даче.

На самом деле тетка Бэлла была женой младшего брата деда, точнее, вдовой. Муж ее умер еще до рождения Мишки, тетка одна вырастила их единственного сына, а теперь Ванька был курсантом военного училища в Питере. Жил, как положено, в казарме, куда тетке ходу не было, а потому квартировала она в свои частые приезды у родни.

— Значит, так, дед Михей, слушай мою команду! — Тетка, генерал в юбке, едва скинув плащ, принялась распоряжаться. — Этот чемодан в кухню волоки, там икра щуки и вяленая таранка, перегружай в холодильник, только не разворачивай, а то все рыбой провоняет. Потом тащи швабру и тряпку, я переоденусь — и будем уборку делать. Опять у вас все пылью заросло, чем вы тут дышите — непонятно, дед небось кашляет уже.

— Завтра Даша придет, все помоет…

— Ой, знаю я, как ваша Даша моет! — Тетка презрительно отмахнулась, подхватила чемодан поменьше и потопала, сильно кренясь набок, в комнату для гостей.

Вообще-то там сейчас Мишка обретался, но перспектива остаться без собственной комнаты не пугала.

Все равно при тетке ни у кого тихого угла не будет, у нее с деликатностью очень плохо. Она всюду суется и всем интересуется.

— Где тряпка, дед Михей? — Тетка вышла из комнаты в шортах-бермудах и футболке, на ходу затянула на затылке углы косынки.

Дедом Михеем она называла его с момента знакомства. Тогда Мишке было не больше года, и, сидя на горшке, он кряхтел как старичок.

Геннадию Анисимовичу и Валентине Максимовне это прозвище внука очень не нравилось, а Мишка против него не возражал. Дед Михей из Питера — забавно же. Почти как дядя Федор из Простоквашино.

Часу не прошло, как неукротимая тетка покончила с уборкой квартиры и, не растратив запасов термоядерной энергии, вышла с ведром и тряпкой за дверь. Останавливать ее было бессмысленно, Мишка и не пытался. Знал уже: тетка Бэлла не успокоится, пока лестницу в парадной не отмоет.

Еще и подоконники протрет, и даже двери чужих квартир, и коврики у порогов вытряхнет. Ну нет у нее никакой деликатности!

— А чем это, дед Михей, так воняет? — пошмыгав носом, спросила неделикатная тетка. Еще и голос повысила, чтобы ее на всех этажах было слышно.

Вот дед и бабка никогда бы так себя не повели! Воняет чем-то? Что ж, бывает, дело житейское. «Нас это как-то касается, Валечка?» — спросил бы бабку дед. «Нас это никак не касается, Геночка», — заверила бы деда бабка. И все, вопрос исчерпан. Возвращаемся в свою квартиру, запираем дверь, тихо-мирно живем по устоявшемуся режиму.

А тетка Бэлла ведро поставила, тряпку в него кинула, а сама аж пополам перегнулась — за лестничные перила опасно свесилась да как гаркнет, глядя вниз:

— А ну, стоять, бояться! Кто такие, почему морды в масках, чем так гнусно воняем?!

Мишка даже понять не успел, на кого она вызверилась. Снизу затопали, хлопнула тяжелая наружная дверь — и стало тихо. Только запах противный как будто усилился.

— Ну что за порядки у вас тут? — Тетка оглянулась на Мишку и фыркнула, как лошадь. — Предупреждали хоть, что будут обрабатывать, нет? Объявление вешали?

— Не видел…

— Не видел, не слышал, не знаю! — сердито передразнила его тетка. — Тьфу на вас! И на коммунальщиков ваших, или кто это был — санэпидстанция? Мышей и тараканов вместе с людьми потравят, бестолочи… А ну, живо в квартиру иди, дед Михей, и распахни там все окна настежь, нужно немедленно проветрить ваш подъезд…

— У нас парадная, — заметил Мишка не без ехидства.

— Да хоть эстрадная! — Неделикатная тетка подпихнула его коленом под зад. — Делай, что велено, а то старики наши вернутся — и полягут от этой вони, много ли им надо, болезным… И бабка эта, пижонка, что с первого этажа, кони двинет, а мы с тобой виноваты будем.

— А мы-то чего? — не понял Мишка.

— А кто же, дед Михей, если не мы? — искренне удивилась неделикатная тетка.

— У нас опять ЧП. — Ирка позвонила поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать. — У Марфиньки в доме без предупреждения травили то ли грызунов, то ли насекомых, навоняли какой-то дрянью — хоть противогаз надевай! Формулировка не моя, так сказала соседка сверху.

— Валентина Максимовна? — не поверила я. — Это она предупредила? Удивительно. Они с супругом живут по принципу «Моя хата с краю, ничего не знаю» и никогда ни во что не вмешиваются. Сидят в своей хатке тихонько, как мышки… уже насмерть потравленные.

— Ты что-то путаешь. Соседку зовут Бэлла, и она крайне неравнодушная гражданка. Велела Марфиньке не возвращаться домой до завтра и проветривает подъезд с помощью вентилятора.

— Парадную.

— Да хоть виноградную. Короче, мы все ночуем у твоей тети, кот в шоке. Ходит, вякает, похоже, жалуется на перенаселенность.

— Понимаю его. Марфинька в больших дозах утомительна, — посмеялась я.

— Не то слово! Я сама убежала из дома и звоню от Васи. Кстати, он передает тебе привет.

— И ему мой передай, — для хорошего человека привета не жалко.

— Слышит, он тут рядом. Работает, плюется.

— Плюется почему? Работать не хочет? — спросила я с невольным сочувствием.

Многие думают, что творчество — это одно сплошное удовольствие. Чистая незамутненная радость и божественное наслаждение. Ага, понаслаждайся-ка, когда за кисть или перо совсем не хочется браться, а сроки сдачи очередного шедевра поджимают.

— Конечно, не хочет! Знаешь, над чем он сейчас работает? Малюет картину той дамочки.

— Эле-О! — норы?

— Точно. А там такая картина — плакать хочется. Прислать тебе фото? Я уже щелкнула.

— Не надо фото, я хочу это увидеть своими глазами.

— Понимаю, тогда я пока своими словами. История такая: Элеонора дружит с какой-то важной дамой, высокой чиновницей.

Фоном что-то забурчал Кружкин. Ирка, видимо, приняла поправку:

— Ну, как дружит? Активно подлизывается. А важная дама, хоть и высокая чиновница, не хочет остаться в истории очередной скучной бюрократкой, поэтому написала книгу.

— Да что ты говоришь? — Мне стало грустно.

Все, все кинулись писать книги. И ничего бы в этом не было плохого, если бы не возмутительная профанация писательского дела. Интернет забит объявлениями: «Книга под ключ за месяц!», «Напиши за неделю!», «Вы еще не издали свою книгу? — Тогда мы идем к вам!»

— Ой, тут такая книга, ты бы видела. — Ирка захихикала. — На каждой странице — малюсенький текстик и фотоиллюстрация к нему. А на фото в уголочке время и дата, когда был сделан снимок: для пущей убедительности, я полагаю. И вот как раз одно такое фото наша Элеонора хочет превратить в картину для подарка чиновнице-писательнице.

— А что за текстики? — Фото меня интересовали мало.

— А я зачитаю тебе, слушай. — Подруга откашлялась и уныло-многозначительно произнесла: — «Было раннее утро…»

— Лирично, — сухо вставила я.

— «Я ехала на службу в машине с водителем…»

— А вот это плохо, широкой публике не понравится, — прокомментировала я.

— «Смотрела в окно и думала: “А ведь жизнь почти прошла…”» Это всё! — Ирка дочитала, ненатурально всхлипнула и искренне захохотала.

Снова забурчал Кружкин.

— Вася упрекает меня, — передала подруга. — Говорит: тебе весело, а я страдаю. Мне, говорит, тут нечего рисовать. Я, говорит, стеснен оковами чужой банальности.

— Как это — нечего рисовать? — не поверила я. — Вась, а, Вась!

— Он тебя слышит.

— Вася, ты что, тут же настоящая трагедия! — Меня тоже разбирал смех, но не хотелось обижать неуместным весельем друга-художника. — Ты вникни в текст: это же практически монолог Марии Антуанетты, которую везут на казнь!

Кружкин снова забубнил, но уже заметно мажорнее.

— Он говорит, ему нравится такой подход. Тут на фото развевающийся белокурый локон, окно машины и улица за ним. Вася уже придумал, что мазнет по локону алым и спрячет в красках рассвета ма-а-аленькую окровавленную гильотинку, будет очень символично.

— И простому народу понравится, — напророчила я.

Мы еще немного поболтали ни о чем, пожелали друг другу спокойной ночи и расстались, условившись завтра встретиться у тети Иды.

А утром тетушка прислала эсэмэску: «СРОЧНО приезжай к Марфе».

А следом — вторую, явно предупреждая мой звонок: «Не телефонный разговор».

Писать капслоком — моветон. Уж если тетушка, истово радеющая за соблюдение приличий, набрала свое «срочно» заглавными буквами, значит, ситуация экстраординарная.

Рассудив так, я затребовала подкрепление и потащила с собой на Петроградку мужа.

Вырванный с корнем из Интернета, где у него всегда масса важных дел, Колян ворчал, что я наверняка преувеличиваю и драматизирую, и взирал на реальность, данную нам в ощущениях, с легкой брезгливостью.

В Интернете у него не бывает косого дождя с ветром и коварно плюющихся холодной водой шатких каменных плит под ногами. В реальности были и дождь, и ветер, и лужи, и выворачивающийся зонт, и острые локти пешеходов, конкурирующих за место на тротуарах — в старом центре они огорчительно узкие.

Уже на подходе к дому Марфиньки мы разминулись с тревожно завывающей каретой скорой помощи, и только тогда Колян перестал бурчать, выражая недовольство внезапной прогулкой: тоже забеспокоился.

Дверь нужной нам парадной — невиданное дело! — была открыта настежь и надежно подперта большим обломком кирпича. Моя тревога достигла пика, и по ступенькам я, хрупкая интеллигентная женщина, взлетела быстрее, чем мой хорошо тренированный двухметровый супруг. Впрочем, он нагнал меня у порога квартиры старой актрисы.

Открыла нам незнакомая женщина — крепкая тетенька с гулькой, как у фрекен Бок, и в таком же фартуке. В одной руке у нее был вентилятор, и это настолько сбило меня с толку, что я забыла поздороваться. Муж за моей спиной издал странный сдавленный звук, и я на всякий случай несильно пихнула его локтем в живот — еще ляпнет сейчас: «Здрасте, фрекен, а Карлсон выйдет?» И это будет ужасно глупо — как же он выйдет, если домомучительница его уже на запчасти разобрала!

Женщина молча кивнула нам и шагнула вперед. Мы расступились, дали дорогу ей, пропеллеру, тянущемуся за ним шнуру удлинителя, и несколько секунд наблюдали, как она устанавливает вентилятор на лестничной площадке. Потом деловитая женщина гаркнула:

— Ириш, включай!

Прибор загудел, а его лопасти закрутились.

Тут только я осознала, что на лестнице неприятно пахнет какой-то химией.

— Заработал? — В прихожую высунулась Ирка, тоже опустила приветствие, быстренько похвалила нас и увлекла в квартиру: — Пришли, молодцы! Заходите.

Я спешно сбросила туфли, оскальзываясь на гладком паркете, промчалась по коридору, взволнованно оглядела компанию в гостиной и не поняла:

— А кто же уехал на скорой?

И Марфинька, и тетя Ида были на месте. Сидели бок о бок на диване, который похож на быка — похитителя Европы, и выглядели как-то кисло.

— Зришь в корень! — снова похвалила Ирка, подойдя из-за спины и протолкнув меня в комнату.

Я села в одно свободное кресло, Ирка — в другое, Колян опустился на свободный край дивана. Я немного подождала, не присоединится ли к нам незнакомка в фартуке, но она не явилась. Тогда я глубоко вдохнула, посмотрела на мужа — он кивнул мне: мол, начинай! — и очень. Очень, ОЧЕНЬ, спокойно спросила:

— Вот какого фига, а?!

— Прости, — повинилась тетушка. — Мне нужно было выражаться яснее, но сначала было некогда, а потом я забыла, потому что все так закрутилось…

— Как вентилятор, — тихо и ехидно подсказал мой муж.

— Тут человека отравили! — бухнула Ирка, как всегда, без всякой деликатности, зато строго по существу.

— Прям тут? — Колян выразительно огляделся и принюхался. — А чем это пахнет?

— Еще один очень хороший вопрос! — Добрая Ирка и его похвалила. — Никто пока не знает, но мы уже успели выяснить, что никакие городские службы не проводили в доме ни дератификацию, ни десинзекцию. То есть ни грызунов, ни насекомых не травили.

— Тем не менее непонятные люди в масках вчера вечером распылили у нас в парадной опасную дрянь. — Марфинька потрогала нос кружевным платочком. — И какая-то гражданка, ночевавшая в подвале, отравилась! А мы ведь даже не знали, что у нас тут обосновались бомжи.

— Как отравилась? Надеюсь, не насмерть? — Я посмотрела на Ирку, потому что именно от нее можно было ожидать коротких ответов по существу.

— Пока неясно. — Подруга пожала плечами. — Но увезли ее в бессознательном состоянии.

— Дикая история, — пожаловалась Марфинька Коляну, развернувшись и доверчиво протянув к нему дрожащие ручки. Ей всегда приятнее общаться с мужчинами, чем с женщинами. — Непонятно кто, непонятно зачем распылил в парадной непонятно что, отравив непонятно кого непонятно насколько серьезно!

— Хорошо, что вы с Ираидой Львовной не пострадали. — Колян успокаивающе похлопал Марфиньку по руке, а перед этим отложил на деревянный подлокотник кресла какую-то штучку.

Я вытянула шею, чтобы увидеть, что там у него, и сузила глаза:

— Коля, где ты это взял?

— Это? — Муж снова поднял и повертел в пальцах помятый искусственный цветок. — Машинально подобрал в парадной. Случайно наступил, а оно так захрустело…

— Да ладно! — ахнула Ирка и испуганно посмотрела на меня. — Это то, о чем я думаю?

— Боюсь, что так…

Я потянулась, забрала у мужа красную пласмассовую гвоздику, повернула ее и продемонстрировала всем прикрученную к цветку заколку.