Через неделю после возвращения Люка мама приняла беспрецедентное решение — перенести воскресный ужин на вечер вторника. Это был канун 4 июля, Дня независимости, и пока старшие сестры с Кэрри крошили томаты и разрезали арбуз на кухне, Нок с Декланом ходили по двору, следя за ребятней помладше, бросавшей друг другу под ноги «бахалки» на бетонной дорожке к гаражу. Джанин и Мэри приняли ответственное решение, что для спагетти «болоньезе» слишком жарко, и съездили в супермаркет за упаковками замороженных булочек для гамбургеров и огромными пакетами кукурузных чипсов. В доме муж Норин Дэн исходил потом у плиты, помешивая бобы, тушившиеся с медом и беконом в большой кастрюле. Майк и Фрэнк, двое других зятьев, вытащили на веранду пару огромных холодильных контейнеров, забив их льдом и напитками — впрочем, ничего крепче газировки, бутилированной воды и пакетиков сока для детей. Мама, обычно в одиночку готовившая еженедельный семейный ужин, на этот раз праздно сидела на веранде в прописанных врачом темных очках, прижав к груди, как раненую птицу, руку на перевязи, и наблюдала за играющими внуками. Отец, устроившийся рядом, тоже в основном молчал, лишь изредка напоминая детям не топтать грядки. Оба с озабоченным видом то и дело бросали взгляды на калитку, ожидая прибытия приглашенной гостьи.
Люк находился в реабилитационном центре. Месяц в стационаре, потом еще столько же амбулаторное наблюдение и затем запись на восстановительную программу. Прошло уже шесть дней, и никто не знал, что там и как, — общение с внешним миром исключалось. Известно было одно: Люк по-прежнему там, не выписался и не сбежал среди ночи. В отсутствие другой информации семья считала и это хорошим знаком.
Семейный ужин был не совсем обычным, и дело не только в измененном меню, переносе на вторник и присутствии Кэрри без Люка. Услышав его историю, консультант центра порекомендовала в качестве важной составляющей реабилитации семейную терапию. Родители немедленно воспротивились.
— Не хватало, чтобы у нас в доме появился посторонний человек и принялся совать всюду нос! — возмутилась мама.
Отец поддержал ее, так же как и Джанин с Мэттью. На этом, вероятно, все и кончилось бы, если бы Ноку не пришла одна идея.
— А что, если… — неуверенно предложил он на следующее утро после того, как Люк раскрыл ему свой страшный секрет, — …если это будет не посторонний?
Вот так и вышло, что специальным гостем воскресного-ужина-во-вторник стала миссис Баррера. Она кое-как пристроила на коленях бумажную тарелку, пока со всех сторон сыпалось — еще бобов? фруктового салата? маринованный огурчик? газировки?
Первый сеанс семейной терапии оказался вовсе не таким уж болезненным, как боялся Нок. Пока над кварталом заходило солнце, а дети помладше бегали по двору, размахивая бенгальскими огнями, рассыпавшими искры в сумерках, остальные — Нок, сестры с мужьями, Кэрри, даже Деклан и четырнадцатилетняя Клэр — уселись, поставив садовые стулья кружком на веранде, и принялись обсуждать, что они могут сделать для Люка, когда он вернется к обычной жизни, как помочь ему справиться, избежать искушения, которое, как без обиняков предупредила миссис Баррера, будет поджидать повсюду. Давно назревший разговор вышел непростым. Хорошо, что она догадалась принести «палку оратора» — ручку от старой метлы, оклеенную блестками, — иначе Джанин и Мэттью слова бы не дали другим сказать.
После этого, мягко подталкиваемые миссис Баррерой, поговорили о Патрике. Немного о его смерти, потом куда больше — о жизни. Делились воспоминаниями о нем, своей любовью к нему. Было много слез, еще больше — смеха. Солнце наконец совсем зашло, и едва по-настоящему стемнело, как над кварталом начали разноситься грохот, свист и хлопки запускаемых у дворов петард. Воздух наполнился запахом серы и барбекю. Темное небо затянуло дымом. Над крышами взмыли грандиозные фейерверки — кто-то не смог утерпеть до завтрашнего дня. Каскады из красных, серебристых и синих огней, взрывающиеся фонтаны света распускались искусственными звездами под аккомпанемент рокочущих раскатов и оглушительного треска.
Было уже совсем поздно, когда первый сеанс семейной терапии завершился. Все по очереди обняли на прощание миссис Барреру, старшие сестры одна за другой собрали детей и, толкая коляски или усевшись в свои минивэны, разошлись и разъехались по своим уголкам Флэнландии. Родители, как обычно, уснули через пять минут после начала «Охотников за антиквариатом». Выключив телевизор, Нок набросил им на ноги легкое покрывало, висевшее на кресле-качалке, и тоже отправился спать.
На седьмой ступеньке он механически поднял руку, чтобы показать средний палец ангелочку в рамке, и застыл: тот исчез. Кто-то — мать или отец — убрал картинку. Вместо нее висела фотография Патрика со школьного выпускного. Брат на ней сменил свою обычную бейсболку «Кабс» на жесткую черную академическую шапочку, лихо заломленную набекрень, и улыбался во весь рот, нимало не волнуясь из-за кривого переднего зуба. Густые черные брови нависали над голубыми глазами, пылко устремленными в будущее, наверняка веря (и с полным на то правом), что впереди многие годы и десятилетия — как минимум полвека.
Нок отступил назад, вглядываясь в лицо брата. Потом, прижавшись лбом к стеклу, посмотрел своими живыми глазами в невидящие, отпечатанные на бумаге. Дыхание затуманило поверхность. Когда-то Нок боялся, что его память тускнеет и однажды он не будет помнить Патрика так, как хотелось бы, — однако сопротивлялся этому изо всех сил и продолжит сопротивляться. И все они, все Флэнаганы, поступали и будут поступать так же, каждый на свой лад. Один за другим пройдут годы, но, стоя перед портретом брата на седьмой ступеньке, Нок поклялся себе сделать все, чтобы сократить разрыв между уходящим вдаль руслом времени и тем его ощущением, которое не линейно, но движется волнами — иногда к исцелению и счастью, а иногда к боли, которая вдруг охватывает с новой силой, будто все было вчера. И все, что ты можешь сделать, — продолжать плыть и плыть.