Мама ждала Нока там же, где он оставил ее вчера, — на диване, только переоделась и смыла макияж. Завитые к выпускному Люка волосы уже начинали раскручиваться.

— Ты нашел его, Нок! — Она поднялась, опершись на здоровую руку. — Я знала, что ты сможешь. Только ты, и никто другой.

Тот кивнул.

— Аннмари сказала тебе, где он был?

— Да. Она ничего не стала утаивать.

— Это хорошо.

— Иди сюда, милый, дай мне на тебя взглянуть.

Нок сделал несколько шагов по выгоревшему голубому ковру в восточном стиле. Подняв руку, мать легонько коснулась пореза на лбу.

— Ты в порядке? Не забыли помазать неоспорином?

— Все нормально, мам, не волнуйся.

— Мы с папой едем в больницу, твои сестры тоже будут там… — Джуди отлепила от лба сына присохший с кровью клок волос. — Хочешь с нами?

— Нет, мам, — покачал тот головой. — Я здорово устал. Лучше, наверное, пойду наверх и лягу.

— Ладно… — Голубые глаза на секунду недовольно блеснули, но и только. — Принести тебе чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Я просто хочу спать.

По ступенькам Нок взбирался медленно, как старик. Он так устал, что даже забыл показать ангелочку средний палец.

Добравшись до комнаты, Нок опустил шторы и проспал до вечера. Один раз проснулся, весь в поту, услышав звук поворачиваемого в замке входной двери ключа и потом неясный гул голосов. Там были родители, по крайней мере две сестры и кто-то из племянников и племянниц — Эдриэнн, Чарли, вроде бы Тара и весело лепечущая одиннадцатимесячная Хлоя. Нок обычно был рад повозиться с малышней, но сейчас даже думать об этом не хотелось. Он накрыл голову подушкой и вновь провалился в сон.

Позже голоса сократились до двух — мамы и папы, — а со двора донесся запах жарившихся на гриле хот-догов и, возможно, маленьких желтых луковичек, которые отец выращивал в саду и любил запекать в фольге, сбрызнув оливковым маслом. В желудке заурчало: Нок ничего не ел с завтрака, который приготовила ему Сэл много часов назад. Однако даже соблазнительные ароматы ужина, который, скорее всего, будет дополнен домашним картофельным салатом, не могли заставить вылезти из постели. Стоило только вспомнить о Люке в распивочной, о том, как от него несло, пока они боролись за ключи, о желтом налете на его зубах и страдании в глазах, как Нока начинало тошнить. Он просто не представлял, как сможет выдержать, если близкие начнут сейчас задавать вопросы — или, что еще хуже, промолчат.

Позже снаружи раздался скрип ступенек под медленными шагами матери. Она застыла у двери, подняв руку, однако не решилась постучать и спустилась обратно. Донеслись звуки включенного телевизора и возбужденные голоса оценщиков из «Охотников за антиквариатом». Только когда все в доме стихло и прошло достаточно времени, чтобы родители успели заснуть, Нок на цыпочках сошел вниз. Первое, что он увидел на кухне, — оставленную для него матерью на стойке тарелку под полиэтиленовой пленкой с двумя хот-догами, запеченными луковичками и картофельным салатом. Сердце защемило. Стоя в залитой лунным светом тишине дома, которая, как всегда казалось, шептала о чем-то, хоть слов было и не разобрать, Нок съел холодный ужин. Потом смахнул крошки в раковину, вымыл тарелку и, тихонько прикрыв за собой сетчатую дверь, вышел во двор побросать мяч в кольцо.

Когда с разминкой было покончено, в проулке появилась чья-то фигура — несмотря на теплую ночь, в кофте с капюшоном, руки глубоко в карманах, походка шаркающая и неуклюжая.

— Привет. — Свежевыбритое лицо Люка без черной бороды выглядело бледным и мягким — кажется, ткни пальцем и останется ямка. — Аннмари сказала, что ты, скорее всего, здесь.

— Угу. — Нок ударил мячом об асфальт — раз, два, примерился… — Да, вот он я.

— У меня суд через пару недель. Аннмари хочет попытаться свести обвинение к простому правонарушению. Посмотрим… В любом случае хорошего мало.

— Хочешь, чтобы я тебя простил или что?

Нок бросил мяч. Тот ударился о щит и отлетел Люку в руки.

— Нет, не хочу.

— Тогда зачем пришел?

— Поговорить.

— О чем? Дай сюда.

— Нет. — Люк прислонился к гаражу и сполз вниз, на корточки, держа мяч на коленях. — Присядь со мной на секунду, ладно?

— Зачем? Почему я должен тебя слушать?

— Ты не должен. Но мне это нужно. — Люк сглотнул, беззащитный, чисто выскобленный кадык двинулся вверх-вниз. — Пожалуйста.

Нок, вздохнув, опустился рядом с братом.

— Мне надо рассказать тебе кое-что, о чем я еще никому не говорил.

— Я уже знаю — от Кэрри. Ты только притворялся, что ходишь на учебу.

— Да, верно. Но я не об этом.

— Нет?..

— О Патрике.

Нок бросил взгляд в его сторону. Люк не поднимал глаз от асфальта.

— Я был последним, кто с ним говорил.

Нок моргнул.

— Когда он?.. В последний день?

— Да. Он позвонил мне утром, сказал, что паршиво себя чувствует. Голова болит, все тело, шея онемела, рвота… Я спросил: «А вчера ты где был?» Он ответил — ну да, на вечеринке братства. И я сказал… — Люк снова сглотнул, будто во рту у него было слишком много слюны. — …Сказал: «Ну так у тебя похмелье, болван! Сходи перекуси чем-нибудь поострее и перезвони мне». Он ответил: «Нет, Люк, мне правда по-настоящему хреново». Я спросил: «А сколько ты выпил?» Он сказал: «Одну бутылку пива. Неужели с этого может быть похмелье?» Я начал над ним потешаться. Говорю ему… — Люк уронил голову, прижавшись лицом к холодной резиновой выпуклости мяча и опустив веки. — …Говорю: «Ну, что тут скажешь, Пат? Значит, ты просто чертов слабак!»

Брат поднял взгляд на Нока — голубые глаза смотрели из запавших, темных ям.

— Я велел ему пойти купить витаминный напиток, принять пару таблеток аспирина и лечь спать. Он все так и сделал, как я советовал. А потом, через несколько часов после нашего разговора, Ринард позвонил маме и сказал, что они не могут его добудиться. Только к тому времени было уже поздно. Если бы я только прислушался, а не отмахнулся от него, как последний мудак, Пат все еще мог бы… мог бы быть… — Не в силах продолжать, Люк снова уткнулся лицом в мяч.

Нок застыл. Он помнил тот звонок Джека Ринарда: как раз сидел за кухонным столом, делая уроки — спрягал испанские глаголы. Трубку взяла мама, секунду послушала, потом как-то осела, привалившись к стойке и уронив губку, которую держала. Нок до сих пор слышал мокрое «шмяк», с которым та упала. Замерев с карандашом в руке над тетрадью, он чувствовал, что в воздухе разливается какая-то чернота, хотя мама еще не произнесла ни слова, и что говорили на том конце тоже слышно не было. Потом она велела Джеку срочно вызвать «Скорую» и перезвонить, как только та приедет. «Только не оставляй его одного. Даже на секунду. И не слушай, если скажут, что тебе с ним ехать нельзя». Голос у мамы был спокойный, уверенный, даже властный, однако едва она дала отбой и обернулась, как на ее лице разлился ужас.

«Пат заболел», — сказала она. И повторила: «Пат заболел». Прежде чем Нок успел спросить, что имеется в виду — это слово могло значить все что угодно, от насморка до четвертой стадии рака, — она схватила со стойки ключи от машины и забегала по дому, разыскивая отца, который, как обычно, дергал сорняки в огороде. Когда, наконец, нашла, слова через стекло не доносились, но видно было, как мама размахивает руками. Отец пошатнулся, едва не упав, потом оба бросились к гаражу — она без куртки, несмотря на октябрьский холод, а папа даже не сняв наколенники. Все еще с карандашом в руке, Нок опустил глаза на тетрадь. Сейчас, оглядываясь назад, он вдруг понял, что заранее знал, чем все закончится. Слова на странице расплывались. Он как раз спрягал глагол perder. Pierdo. Pierdes. Perdemos. «Я теряю». «Ты теряешь». «Мы теряем».

— Теперь ты знаешь, — прошептал Люк в баскетбольный мяч, — что это из-за меня Пат умер. Если бы я посоветовал ему пойти в медпункт… или в больницу… Если бы просто спустился и спросил у мамы… Если бы я хоть чуть-чуть вышел из своего всегдашнего образа крутого и опытного старшего брата, он бы остался жив. Ему было бы сейчас двадцать три, и он бы тоже играл тут с нами, паршиво изображая Джоакима Ноа, и мы смеялись бы над ним, но он все равно бы нас обставлял. А вместо этого он лежит в могиле, и убил его я.

— Люк, — тихо произнес Нок, — ты никого не убивал. Патрик просто умер. От инфекции. Такое случается иногда. Даже с молодыми. Заболевают и умирают.

— Ни с кем такое просто так не случается! Ты знаешь хоть кого-нибудь, кто умер в двадцать? Знаешь?!

— Брат Иззи Тедди, — ответил Нок. — Ему и двадцати не было. Всего восемь.

— Это другое. У бедного парнишки был тяжелый рак, неизлечимый случай. С Патриком все совсем иначе. Его могли спасти, будь у врачей больше времени. И, возможно, им его хватило бы, если бы не я! — Люк весь дрожал, несмотря на кофту и теплую ночь. — Лучше бы он тогда позвонил тебе! Был бы сейчас с нами! То, что ты сделал вчера — отыскал меня, вызвал копов… Думаешь, я тебя за это ненавижу? Ты спас мне жизнь, Нок. Уберег меня. Потому что так поступают братья. И даже незнакомые люди. Только не я.

Он медленно покачал головой.

— Только не я. Брат просил меня о помощи. Он умирал. И что я сделал?! Велел ему не распускать нюни и выпить аспирину! — Люк уже рыдал, так, что из носа у него текло, но даже не пытался утереть лицо. — Нок, я тебя люблю! Очень люблю! Я так тебя люблю, и мне так жаль, что ты меня теперь ненавидишь. Но я рад этому, потому что не заслуживаю тебя. И вообще ничего не заслуживаю! Ни семьи, ни успеха, и уж точно — любви. Я потерял право на все в ту минуту, когда повесил трубку и дал Пату умереть.

— Нет, — мягко проговорил Нок. — Нет, нет и нет. Нет.

Этот спор нельзя было проиграть, и он повторял одно и то же слово снова и снова, пока оно не превратилось в заклинание, в колыбельную, в успокаивающий, утешающий звук. Нок вспомнил, как готовился, чтобы попасть в школьную баскетбольную команду, и совет, который дал ему Патрик. «Тебе не нужно быть лучшим, — сказал он, передавая пас во время, наверное, сотой за утро тренировки. — Просто будь самым настойчивым. Переупрямь их всех».

— Нет, — еще раз повторил Нок.

Он переупрямит Люка своим заклинанием, своим «нет».

И в конце концов это сработало. Голова брата упала Ноку на плечо, прерывистое дыхание выровнялось, баскетбольный мяч выскользнул из рук и покатился по асфальту…

Цвет: один из самых главных элементов; он создается освещением