Комната ожидания для участников конкурса была длинной и узкой, с желтыми стенами и белым плиточным полом. В одном конце стоял стол, заставленный подносами с печеньем, рулетиками с разной начинкой и фруктовым салатом; сюда уже выстроилась очередь школьников, наполнявших бумажные тарелки. В другом — ряд пустовавших раскладных стульев: все слишком нервничали, чтобы сидеть. Нок впервые в жизни не в состоянии был есть. Он мерил шагами комнату, то и дело одергивая душащий его галстук с эмблемой «Чикаго Кабс» и прислушиваясь к негромкому гулу голосов за стеной, усиливавшемуся по мере того, как аудитория наполнялась.

— Нервничаешь?

Нок едва узнал К’урта, соседа по экспозиции на конкурсе штата, — тот сбрил свои усики, и глаза у него выглядели как-то по-другому.

— А, привет, К’урт. Как проходят каникулы?

— Невыносимо скучно, как и все прошлые и будущие — до следующего года, когда я наконец вырвусь из своего дерьмового городишки и уеду в Париж. — Он приподнял двумя пальцами галстук Нока и повернул туда-сюда, изучая. — Смотрю, ты по-прежнему одеваешься как папик средних лет?

— Эй! — Рядом появилась Абрихей с подносом мини-десертов. — Это я ему купила!

Она приобняла Нока свободной рукой за пояс, и тот почувствовал, что заливается краской от шеи и выше. Хотя они официально встречались уже три недели, он до сих пор не привык к тому, что у него теперь есть девушка. Всякий раз, как Абрихей касалась его, это походило на чудо. Она была в своем красном платье с цветочным узором и с теми крупными серьгами в ушах, на ногах кожаные сандалии со множеством ремешков, охватывавших щиколотки. Держась, как всегда, просто, она чувствовала себя здесь как рыба в воде. В отличие от Нока в мятой белой рубашке из хлопка с полиэстером и не подходящим к ботинкам ремнем.

К’урт стрельнул глазами на место, куда легла рука девушки, потом обратно. Кажется, он был впечатлен — по крайней мере, на секунду.

— Что ж, — признал он, — возможно, это неплохая стратегия. Если одеться, как будто ведешь дочек на танцы в местный торговый центр, судьи будут смотреть на твои работы, а не на тебя. Мне самому надо было до этого додуматься.

— Тогда тебе пришлось бы отказаться от своей великолепной лиловой накидки, — заметила Абрихей. — А она идеально подходит к твоим глазам.

— Нет, — поправил ее К’урт, — это мои глаза подходят к накидке.

Он поднял к лицу ладони и двумя пальцами сдвинул в стороны контактные линзы, показывая обычные карие радужки под ними.

— Потрясающе.

— Да, знаю, — улыбнулся К’урт, возвращая лиловые линзы на место. — Ну, пойду, наверное, зацеплю себе рулетик с салатом «Цезарь» и курицей, пока не кончились. Удачи вам двоим!

Он повернулся, взмахнув каскадом атласной ткани, свисавшим со спины, и исчез в толпе.

— Меня, кажется, сейчас вырвет, — пожаловался Нок, проводя рукой по уложенным с помощью геля волосам. — Что-то с желудком.

— Дело не в этом. — Абрихей взяла со своей тарелки мини-брауни со сливочной помадкой и отправила в рот. — Просто ты слегка нервничаешь.

— И зачем я только съел тот сэндвич с беконом?

— Эй, мистер Хьюз ведь говорил тебе не покупать еду на заправке!

— Я подумал, что это его закидоны против корпораций…

— Скорее против диареи!

Нок вздрогнул.

— Джеймс. — Абрихей, сунув ему свою тарелку, положила обе руки парню на плечи. — У тебя прекрасные фотографии, и ты здесь по праву. Ясно?

— Да, — вздохнул он. — А ты как, кстати? Справляешься?

Девушка пожала плечами.

— Сегодня утром говорила с мамой. Конечно, я хочу, чтобы она передумала. Чтобы была здесь. — Она взяла с тарелки еще кусочек. — Но ничего, я в порядке. Шоколад отчасти помогает.

— Но остальная твоя семья приедет сюда, так ведь?

— О да. И обязательно усядутся в первом ряду. Они такие. — Абрихей взглянула на Нока. — А твои приедут?

— Не-а. — Он опустил взгляд на начищенные до блеска выходные ботинки, которые уже начинали жать. — Они мной гордятся и все такое, но им, кажется, не совсем по душе, что я выкладываю наши частные семейные дела на публику.

— Ну, их можно понять. — Она задумалась на секунду, жуя брауни. — По крайней мере, ты ведь показал им свое портфолио, верно? Так что они и так знают, какой ты талантливый.

Нок кивнул. Вчера вечером они с родителями сели в кухне у открытого окна, из которого струился летний ветерок, и те, надев очки для чтения, перебирали снимки один за другим под молчаливым взглядом сына. Прежде чем мягко захлопнуть папку, мама смахнула слезы.

— Ох, Нок! Мы так тобой гордимся!

— Хорошими или плохими, — добавил отец слегка хрипловатым голосом, — ты нас показал такими, какие мы есть, парень.

Дверь отворилась, и почти все в комнате выжидающе обернулись. Однако это был всего лишь мистер Хьюз в своей лучшей гавайской рубашке.

— Мне вообще-то сюда нельзя, — сообщил он, спеша к своим подопечным и разливая по дороге кофе. — Но я просто обязан был проверить, как вы двое справляетесь.

— Меня, кажется, сейчас стошнит. — Нок потянул за галстук. В желудке бурлило.

— Говорил я тебе не есть тот сэндвич на заправке!

— А я думаю, это просто нервы, — возразила Абрихей.

— Нервы?! Из-за чего вам волноваться, черт побери?! Пусть остальные переживают — они вам двоим в подметки не годятся!

Мистер Хьюз даже не попытался понизить голос, и парочка других участников посмотрела на них косо.

— В общем, я хотел вас предупредить. — Учитель выудил из заднего кармана буклет. — Вот, прихватил программу. Подумал, что вам будет интересно знать свою очередь. Абрихей, ты идешь восьмой. Нок — первым.

— Первым? — слабым голосом переспросил тот. Во рту начала скапливаться слюна. Кажется, сейчас и правда стошнит.

— Так это же отлично! — ободряюще улыбнулась Абрихей. — Побыстрее покончишь со всем и дальше будешь просто смотреть чужие работы в свое удовольствие! А мне ждать целых семерых до своей очереди…

— Занервничаешь во время презентации — поищи в зале мою большую нескладную голову. Я буду в первом ряду. — Нок подмигнул. — Твой папа обещал занять мне место.

— Говорила я тебе — они усядутся впереди всех! — Абрихей недовольно закатила глаза.

— Они еще и плакаты с собой принесли, — добавил мистер Хьюз. — И, кажется, дуделки.

— Боже! — Она закрыла лицо руками, но видно было, что отчасти ей приятно. Близкие изо всех сил старались компенсировать отсутствие матери, чтобы Абрихей чувствовала себя любимой и защищенной.

Сердце Нока вдруг наполнил ужас. Как же можно выставить перед чужими людьми историю собственной семьи, историю потери, от которой разошлись волны боли и страдания?! К горлу подкатило, и Нок уже был готов метнуться в туалет и избавиться от сэндвича с беконом, когда в дверях, перекрыв путь к отступлению, появилась женщина в черном блейзере, с коротко стриженными розовыми волосами и планшетом с зажимом для бумаги в руках.

— Итак, участники, мы начинаем! Ожидайте здесь, пока вас не вызовут. Всем удачи!

Опустив глаза, женщина скользнула глазами по списку.

— Сейчас мне нужен Джеймс. Есть здесь такой?

Нок сглотнул омерзительный комок, вставший в горле, и поднял дрожащую руку. Идти на попятный было поздно.

Пальцы коснулись бархатного угла занавеса, и в следующее мгновение Нок оказался на сцене. Увидев небольшую кафедру, за которую ему было сказано встать, он заспешил к ней. Подошвы тесных ботинок гулко шлепали по дереву. Нок рассчитывал, что это будет такое массивное деревянное сооружение, как те, откуда говорили учителя в школе, и оно хотя бы наполовину закроет от сотен глаз в переполненном зале, но — не повезло. Кафедра была в современном стиле и больше напоминала пюпитр для нот. Все, что отделяло Нока от зрителей, — тонкий металлический шест да пара шагов до края сцены. Позади с колосников свисал большой, два с половиной на три метра, экран, на который будут проецироваться фотографии. Прожектора жарко били в лицо, однако Нок все же мог разобрать мистера Хьюза в его гавайке с попугаями в переднем ряду. Там же были отец Абрихей, ее амоуи, брат и толпа других родственников. Про плакаты оказалась не шутка — они, с написанным на них именем девушки, были у всех, свернутые и поставленные за сиденье или разложенные на коленях. И как бы она ни отнекивалась, ей будет приятно их увидеть. Ноку от этого тоже стало чуточку полегче.

Он вытащил из нагрудного кармана рубашки свои записи. Шелест разворачиваемой бумаги, подхваченный микрофоном, разнесся по всему залу.

— Мой проект, — начал Нок, переждав последовавший пронзительный звук, — называется «Не могу держать в себе»…

Аудитория выжидающе молчала. Мистер Хьюз и родные Абрихей с плакатами на коленях смотрели с переднего ряда. Нок Флэнаган, которому не удавалось привлечь внимание собственной семьи за воскресным ужином, стоял сейчас на сцене, и все в огромном, заполненном людьми зале ждали продолжения. Это было слишком. «Я не смогу», — мелькнуло в голове. Все происходящее — просто какой-то обман, анекдот. Несколько месяцев назад, спроси кто-нибудь, что такое галоидное серебро, Нок решил бы, что это какой-нибудь новомодный наркотик, которым закидываются крутые ребята в школе. Судя по разговорам в комнате ожидания, некоторые участники занимались фотографией с начальных классов. У Нока просто нет права здесь находиться. Он вновь сложил записи — дурацкий сверхчувствительный микрофон опять многократно усилил шорох — и повернулся к спасительному занавесу. Однако не успел сделать даже первый шаг, как тишину нарушил громкий скрип где-то в глубине зала.

Одна из двойных дверей открылась, но бивший в лицо свет позволил увидеть только чей-то неясный силуэт, пробирающийся по рядам в поисках свободного места. Створка захлопнулась с металлическим лязгом, тут же со скрипом распахнулась снова, и еще двое опоздавших, пригнувшись и держа друг друга под руку, поспешили по проходу вслед за первым. Следом протиснулась целая семья с маленькими детьми. На руках у женщины ревел младенец. Теперь уже весь зал обернулся взглянуть, кто так грубо прерывает конкурс. Нок застыл на месте, вцепившись в стойку кафедры. Он узнал бы это верещанье где угодно — плакала его племянница Хлоя. Приложив ладонь ко лбу и сощурившись, он всмотрелся в зал. Переступая через чужие ноги, шепотом извиняясь и утихомиривая детей, с гордостью приветствуя стоящего на сцене взмахами рук, по стульям рассаживались все члены семейства Флэнаган — двадцать шесть человек. Двадцать семь, считая Кэрри, а ее, разумеется, никак нельзя было исключать. Та слегка улыбнулась Ноку, спеша к своему месту, и он понял, почему она тоже приехала — потому что Люк, которому оставалась последняя неделя в реабилитационном центре, не мог.

Теперь со всего зала, рассеянные среди толпы, смотрели знакомые бледно-голубые глаза. Как семья сюда добралась? Арендовали автобус? Приехали на веренице машин? Родители планируют ночевать здесь, в Анн-Арборе, заплатят за настоящий номер в гостинице? И что они скажут, когда сын начнет рассказывать посторонним людям об их глубочайшем горе? Да, фотографии он маме и папе показывал, но ни слова из планируемой речи они не слышали. Если сваливать, то сейчас самое время.

Однако, скользя глазами по рядам и встречая внимательные взгляды Аннмари, обоих родителей и даже старших сестер, Нок понял — раз они все здесь, значит, считают, что это правильно. Глубоко вдохнув, он начал.

Сперва он заговорил о морском дне. Океанские глубины — самое неизведанное, опасное и чуждое человеку место нашей планеты. Менее исследованное и пригодное для обитания, чем даже поверхность Луны. Место, которое Патрик мечтал однажды увидеть собственными глазами.

Там, рассказывал Нок, тебя окружают создания, состоящие в основном из слизи, сверху давит невообразимая толща воды, а вокруг царит кромешная тьма. Ты вынужден пробираться на ощупь. Ты напуган и отчаянно желаешь уцепиться взглядом хоть за что-то знакомое. Но чуждо здесь все, и, чтобы отогнать страх, ты начинаешь делать хоть что-то.

Нок нажал кнопку на небольшом пульте, полученном от женщины с розовыми волосами.

Ты можешь пытаться отвлечься чем-то однообразным и успокаивающим. На экране появилась первая фотография: мама, раньше времени состарившаяся, заштриховывает картинки в раскраске для взрослых.

Или превратить трагедию в пошлую и глупую историю про призрака. Нок щелкнул снова, показывая картину заброшенной комнаты в доме братства: пыль на пустом столе и пол, усеянный битым стеклом.

Или пить. На экране, таком большом, что видно было даже с дальних рядов, возник Люк, отрубившийся на крыше и лежащий в лучах рассветного солнца.

Однако все это, объяснил Нок, лишь уловки — на самом деле они не работают. Стремясь выбраться отсюда поскорее, ты начинаешь торопиться, что чревато кессонной болезнью. Если не будешь осторожен, у тебя начнется кровотечение из носа и ушей — возможно, даже из внутренних органов. Безрассудство тут не поможет. Подниматься к поверхности нужно медленно и постепенно, не ожидая каких-то чудес. И вооружиться всем необходимым.

Первое, что понадобится, если хочешь выбраться живым, — сила. Найди кого-то, у кого она уже есть, и пусть этот человек тебя научит. Нок щелкнул кнопкой — на экране появилось фото сидящей за столом в своем кабинете на двадцать третьем этаже и смотрящей в камеру Аннмари в деловой блузке с короткими рукавами, из-под которых виднеются обвивающие предплечья татуировки.

Следующее необходимое качество — надежда. Нельзя продолжать плыть, если утратил цель. Изображение сменилось: на снимке был мистер Хьюз — напористо подавшийся вперед, со сползшими на нос очками, увлеченно рассказывающий родственникам Абрихей о «Гернике» на фоне исходящих паром тарелок с дорхо и рисом. Человек, который поверил в него, Нока, и, целый год получая от ученика работы одна хуже другой, дал шанс из-за единственной фотографии.

Третье, что нужно — и это очень важно! — любовь. На экране возникла Абрихей в красном платье, стоящая в средоточии света посреди фойе отеля. Нок украдкой покосился влево, откуда та смотрела на него, укрывшись в небольшом пространстве между стеной и занавесом. Девушка застыла, ее рука крепко сжала бархатную ткань. Возможно, говорить о своей любви было еще рано, но какая разница? Патрик одобрил бы, а он был философом и знал в этом толк.

И последнее, что ты должен искать, — прощение. Нок переключил на момент ссоры, тот ужасный портрет родителей, противостоящих Люку. Они все простили тогда сыну, но это что-то значило, только если он сам найдет в себе силы простить себя. Если сможет пройти реабилитацию и встать рядом с чистым взглядом. Тогда любовь близких, всегда остававшаяся неизменной, поможет Люку пройти и остальной путь.

И рано или поздно, добавил Нок, если много трудиться и бороться, при определенном везении однажды ты увидишь тусклый свет в конце длинного водяного туннеля. Не жди чудес. Твое останется с тобой, и того, что случилось, уже не изменить. Теперь это исходные твоей жизни, — научись с ними работать, найди способ остаться собой.

Нок щелкнул, выведя на экран последний снимок — свой автопортрет в проулке за двором. Все вдруг стало легко и просто. Каждая фотография была историей без слов, но помогала сложить слова в историю.

Нок откашлялся. Осталось совсем немного. Он заглянул в свои записи и понял, что почти не пользовался ими. Они были ему не нужны.

И потом ты вдруг почувствуешь. Ничего определенного в этом ощущении не будет, конечно. И ничто — ни время, ни семья, ни даже любовь — тебе его дать не смогут, надеяться глупо. Просто внезапно будто вся энергия мира сойдется здесь и сейчас, в этих волнах и небе, в этих тьме и свете — в тебе. Он снизойдет внутрь тебя, скрытый в твоем сердце, тикающий, как часовой механизм. И подтолкнет тебя, плывущего, вперед, — горя в твоих легких, качая твою кровь. Движимый энергией, сгустившейся вокруг тебя и в тебе, ты рванешься вверх, вверх, и скоро вода из черной станет зеленой, а потом голубой — там, где свет наконец начнет пробиваться сквозь ее толщу. И все же ты пока очень глубоко, и сделать нужно еще так много… Как бы ни продвинулся, дышать сам ты не можешь — ты не рыба и не рожден для этой стихии. Одно ты точно знаешь: над головой у тебя голубеет свет, и именно к нему тебе и надо. «Видишь? — услышишь ты голос того, кто подталкивает тебя туда. — Видишь?» — «Да», — ответишь ты, теперь уже не пытаясь обмануть себя. Потому что это правда. В последнем отчаянном рывке ты протягиваешь руку и, вырвавшись на поверхность, хватаешься за небо. Ты хочешь сказать, какое оно невероятно яркое, хочешь его описать, но у тебя нет слов. А потом понимаешь, что они не нужны — он и так знает. После стольких лет, когда ты искал, и жаждал, и надеялся на какой-то знак, он вдруг нашелся — все это время чудесный запечатленный образ был скрыт в тебе самом и только ждал, когда его проявят.