Первым, что Нок увидел, добравшись до дома и идя через двор к задней двери, был профиль Люка в освещенном кухонном окне. Напряжение, много дней нараставшее внутри, начало понемногу отпускать. После трех недель прогулов блудный сын наконец-то вернулся к воскресному ужину.

Однако, поднявшись на веранду и открыв дверь, Нок сразу понял: что-то не так. Во-первых, время было уже к девяти, а сушилку возле раковины еще наполняли мокрые тарелки. Дети всегда мыли посуду после семейного ужина, однако убирала ее мама сама, настаивая, что только она знает, куда какие принадлежности, кастрюли и подносы ставить. И делала это сразу же, чтобы после ухода гостей сесть с чашкой слабого чая с молоком, положить ноги на потертую твидовую оттоманку и всласть посмотреть «Охотников за антиквариатом», пока не пора будет ложиться спать. Нарушить эту рутину могло только что-то очень серьезное и нехорошее.

Кухню наполнял знакомый воскресный запах запеченного чесночного хлеба и тушившегося на медленном огне мясного соуса, однако кроме него чувствовалось что-то еще, навязчиво сладкое и одновременно кисловатое, словно гниющий фрукт или тот вкус, который появляется во рту перед тем, как тебя вырвет. Источником был Люк, торчавший посреди комнаты. Голова у него качалась, как у боксера ближе к концу поединка. Родители стояли напротив, друг возле друга, разозленные и выведенные из себя, но в то же время выглядели такими старыми, какими Нок их еще никогда не видел. Возможно, правда, так казалось из-за освещения, потому что даже у Люка вид был осунувшийся и измученный. Все трое напряженно смотрели друг на друга, будто единственные выжившие после кораблекрушения. Никто и не заметил появления Нока. Шагнув в угол комнаты, он поднял камеру, висевшую на шее, и щелкнул затвором. Потом отступил за столик для завтрака, потрясенный и взволнованный сделанным кадром, будто прикомандированный журналист на чужой войне.

— У тебя что, были какие-то важные дела?! — требовательно спросила мама, делая ту же ошибку, что и Нок в прошлом — пытаясь взывать к разуму, когда это уже бесполезно. — Я просто не могу понять, что мешало тебе прийти три недели подряд! А когда ты наконец заявляешься домой, то вот в таком виде! — Она сделала неопределенный жест.

— В каком «таком», ма? — оскалился Люк в гротескном подобии улыбки.

— Сам знаешь. Ты похож на ханыгу какого-то, на бомжа!

Облокотившись на столик, спиной к Ноку, Люк выудил из кармана сигарету.

— Да будет тебе известно, матушка, что «бомж» теперь не считается политкорректным выражением. Как ты можешь быть так бесчувственна по отношению к нашим обитающим под мостами собратьям?

— Не смей курить в доме! — со сдерживаемой яростью прорычал отец. На нем была футболка с логотипом Мировой серии и пятном от отбеливателя на рукаве. — Когда ты вообще успел начать?

— Я полон сюрпризов.

Люк сунул незажженную сигарету за ухо, выпрямился, оттолкнувшись от столика, и на неверных ногах двинулся к холодильнику. Распахнув дверцу, наклонился, заглянул внутрь и вытащил прикрытую фольгой тарелку.

— Ну нет, даже не думай! — возразила мама. — Это я оставила Ноку!

— Все нормально, мам, — негромко проговорил тот. Все резко обернулись к нему, только теперь заметив его присутствие. — Пусть ест.

— Ничего подобного! Если твой брат хочет в воскресенье пить весь день напролет, это его дело. Но я не собираюсь в таком случае кормить его ужином!

— Меня не надо «кормить», — передразнил Люк делано высоким хнычущим голосом, высмеивая манеру матери. Нок отвел взгляд от стыда за брата. — Я не сижу на долбаном высоком стульчике, пока мне суют в рот морковное пюре ложечкой. Я сам ем!

Он взял тарелку и, пошатываясь, направился через открытую дверь к длинному деревянному столу. По дороге мама попыталась выхватить еду, но Люк точным и твердым движением, впечатляющим для настолько пьяного человека, свободной рукой шлепнул ее по ладони.

— Эй! — Фиолетовые прожилки, испещрявшие лицо отца, от злости налились кровью. — Не смей так обращаться с матерью!

Люк, не обращая внимания, двинулся дальше. Остальные последовали за ним в столовую, но остановились в дверях, не зная, что делать. Он плюхнулся на деревянную скамью, с грохотом швырнул тарелку на стол и снял фольгу.

— Сейчас же отдай! — кипя сдерживаемым гневом, потребовала мама. — Я же сказала — это для Нока!

— Ма!.. — умоляюще проговорил тот. Да что с ней такое? Всегда любой ценой избегала конфликтов, а теперь вдруг готова сцепиться с пьяным в стельку Люком. Разве не поняла до сих пор, что его в таких случаях лучше вообще не трогать? — Я не голоден. Пусть ест.

— Слышишь? — Люк снова оскалился в отвратительной пародии на улыбку. — Он не против.

Наклонившись над тарелкой, он зачерпнул пасту прямо рукой и отправил себе в рот.

— Ну все, хватит! — сорвалась на крик мама.

Нок не слышал от нее такого со смерти Патрика — даже когда в «Охотниках» эксперт по игрушкам восемнадцатого века до неприличия низко оценил одну куклу. В каком-то смысле это было даже неплохо — значит, пылкий нрав женщины, вырастившей восемь детей, до сих пор при ней, спрятанный где-то глубоко. Перегнувшись через стол, она выхватила тарелку у Люка из-под рук. Тот вскочил на ноги, все еще жуя; спагетти свисали у него изо рта, словно чьи-то кишки. Действуя так же точно и безжалостно, развернулся и дернул обратно. Нок с отцом застыли, глядя, как миниатюрная Джуди, все еще в своей лиловой юбке для воскресной службы, и пьяный здоровяк Люк, со слегка оплывшим от выпивки пузцом, но все еще бугрящимися на плечах мышцами, борются за тарелку пасты «болоньезе». Секунда все тянулась и тянулась, потом он вдруг схватил маму за плечо, сжав большим пальцем ключицу, и отшвырнул прочь со всей жестокостью и пренебрежением, на которые только была способна темная сторона брата. Та отлетела назад, тарелка следом за ней. Перевернувшись, она ударилась о твердую древесину пола и раскололась пополам. Выцветшие обои с цветами забрызгало соусом, словно кровью. Сверху на тарелку с глухим болезненным звуком упала Джуди.

— Мама!

Нок бросился к ней, шлепая коленями по холодным спагетти. Та силилась вдохнуть. Из Люка будто выпустили весь воздух, гнев, лишившись своего источника, моментально ушел. Брат вдруг словно съежился, выглядя маленьким и жалким. Ужаснувшись тому, что наделал, он, кажется, почти протрезвел.

— Ма… — прошептал он.

Она хватала ртом воздух, барахтаясь, словно пойманная рыба. Ноги месили красную жижу, руки молотили по полу, мясной соус застывал в волосах. Если бы это не было так ужасно и унизительно, то выглядело бы почти смешно. Наконец дыхание начало восстанавливаться, за первым жадным глотком воздуха последовал второй. Мама затихла, слегка постанывая, лежа щекой на мокром полу.

— О господи, ма, я не хотел!

Люк упал на колени с другой стороны и простерся на полу, лицом к лицу с матерью.

— Пожалуйста, мам! Я не хотел!

— Убирайся, — негромко проговорил отец, вставая между женой и сыном. — Ты здесь больше не живешь. Забирай свои вещи и вон из дома.

— Мама! — просил Люк, никого, кроме нее, не видя.

— Вон! — проревел отец.

— Нок… — Брат поднял глаза, не вставая с пола. Голос звучал так же умоляюще, как тогда, на крыше, в ночь, когда был сделан снимок. — Скажи им…

— Что сказать?! — Сам себя ненавидя за это, Нок заплакал.

— Не ввязывай его! — рявкнул отец. — Что бы там ни было, я не стану слушать!

— Пап… — проговорил Нок.

— Нет! — Тот поднял дрожащую руку, отгораживаясь. — Пусть убирается отсюда к черту!

— Простите меня, — прошептал Люк, медленно поднимаясь на ноги. Его джинсы и футболка спереди были измазаны красным, будто он только что совершил жестокое убийство. — Простите…

Он обвел все вокруг диким взглядом — отца, Нока, сжавшуюся на полу, тихо дышавшую маму, — в три огромных прыжка выскочил в кухню и пнул дверь так, что отлетела верхняя петля.

— Простите! — взвыл Люк. В его голосе было столько горя и муки, что Нока, которому казалось, будто он знает кое-что о боли, буквально ошеломила эта темная бездна. — Простите!!!

Согнувшись пополам, брат ринулся наружу, сшиб и вторую петлю, так что дверь загромыхала по веранде, выбежал в освещенный с улицы двор и исчез в проулке.

Форма: очертания трехмерного объекта, который можно рассмотреть с разных сторон