Ресторанчик тети Абрихей, «На берегу Красного моря», располагался в одноэтажном торговом центре, втиснувшись между маникюрным салоном и индийским магазинчиком. Отец не позволил бы взять свой «Бьюик», чтобы ехать так далеко, пришлось добираться на двух автобусах с пересадкой. К тому времени, как Нок оказался на месте, вечеринка была уже в разгаре. Ресторанчик наполняли гости. Он представлял собой небольшое квадратное помещение с черной плиткой на полу и красными занавесками. На фуршетном столе у одной из стен, застеленном белой бумагой, громоздились подносы с едой. Заметив вошедшего Нока, Абрихей протиснулась через толпу и встретила его у двери.

— Ого, — проговорил он, оглядываясь. — Твоя тетя умеет закатывать вечеринки.

— А! — Девушка махнула рукой в сторону всех, выстроившихся у стола, сидевших, попивая чай или вино, и собравшихся у телевизора над барной стойкой, показывавшего европейский футбол. — Это всё родственники.

— Ничего себе! А я думал, у меня их много.

— Ну, не в буквальном смысле. Большинство из них мне на самом деле не родня, просто мы называем так друг друга. Родители все время нам внушают, что здесь, в Америке, мы, эритрейцы, как одна большая семья. А потом удивляются, почему это мы не хотим выходить замуж за мальчишек, которых всю жизнь привыкли считать кем-то вроде двоюродных братьев.

— Понимаю, — кивнул Нок. — У меня семь братьев и сестер, тринадцать племянников и племянниц — и еще один ожидается со дня на день, — двоюродных сорок один человек и больше сотни троюродных. То есть, грубо говоря, дальних родственников и родственниц, наверное, с полгорода. В конце концов я, скорее всего, случайно женюсь на какой-нибудь из них, и у нас родится ребенок с четырьмя головами.

Абрихей рассмеялась.

— Ну, я не отсюда, и мы с тобой точно не родня. Так что если выберешь меня, волноваться будет не о чем.

Нок сглотнул. Ладони вдруг вспотели, внутри пробежала нервная дрожь. Она?.. Да нет, не может быть. Они ведь только друзья. Не стоит совершать ту же ошибку, что с Иззи. К тому же до сих пор ни одна девушка не флиртовала с ним, а Абрихей Тесфайе слишком умна и красива, чтобы стать первой. Правда, он выиграл на конкурсе дизайна и искусств старших школ… Круто, конечно, и все такое, но не то чтобы из-за этого такая, как она, вдруг стала бегать за Ноком.

— Эй, ты пригласила мистера Хьюза? — кивнул он в сторону учителя.

— Ага. Видишь, с ним разговаривает такой высокий, худой мужчина?

— Да.

— Это мой папа.

Оба пили пиво из бутылок и смеялись как старые друзья.

— Похоже, они поладили, а?

— Ага. Забавно, учитывая, как пришлось буквально упрашивать бабá разрешить мне пойти на углубленный курс по искусству.

— Правда? Почему? Я думал, родители в восторге, когда их дети записываются на такие.

— Нормальные, может, и да. Но мой папа считает: все, что напрямую не поможет мне в будущем поступить учиться на врача или дантиста, — пустая трата времени. Выбрать какой-то курс только потому, что он тебе нравится? Это слишком по-американски. Как бабá сказал, он не для того оставил свою страну, жену и всю прежнюю жизнь, чтобы дочь что-то там малевала на школьных уроках. И в чем-то он прав, наверное. Но сегодня у него хорошее настроение. — Девушка ослепительно улыбнулась. — Как и у всех. Через сорок два дня я увижу маму!

— Поздравляю! Я бы тебя обнял, но только твой папа смотрит, и вид у него какой-то недовольный.

Абрихей оглянулась через плечо на отца, который, прислонившись к стене рядом с мистером Хьюзом, наблюдал за ними обоими поверх горлышка бутылки.

— Да, пожалуй, лучше не стоит. У тебя и так уже два прокола — во-первых, ты парень, во-вторых, американец. Папа не в восторге, когда я общаюсь с парнями-американцами.

— Выбор остается небогатый, если учесть, что мы в Америке.

— Думаю, в этом и весь смысл. Ладно, пошли, возьмем тебе чего-нибудь из еды. Тетина стряпня всегда уходит влет. Она готовит просто потрясающе.

Абрихей подвела Нока к длинному столу у стены. Он был заставлен подносами с чем-то тушеным в густом соусе, какими-то блюдами, похожими на карри, овощами и завернутыми рулетиками из тонких лепешек. От запаха буквально текли слюнки. Девушка вручила Ноку тарелку и принялась показывать на разные кушанья. Рис и салат он и сам узнал, а вот тибси и цебхи видел впервые.

— Это широ, с луком и томатами, одно из наших вегетарианских блюд. Хамли и алича — тоже. Мистер Хьюз уже по три порции съел. И обязательно попробуй наш сладкий хлеб, химбаша. О, и вот это! — Она указала на дымящийся поднос с кусками мяса и вареным яйцом, плававшими в густой красной подливе. — Если ты не ел дорхо — считай, ничего не знаешь об эритрейской кухне. Здесь бы как раз пригодился талант Патрика по чистке яиц…

Нок замер, уставившись на девушку.

— Что? — взглянула та на него. — Все нормально?

— Да. Извини. — Он сглотнул, приходя в себя. Просто странно было услышать, как кто-то спокойно упоминает имя Патрика, не ходя вокруг да около и не понижая голоса. Нок склонился над дорхо, скрывая румянец на щеках, и вдохнул исходивший от блюда пряный аромат. — Выглядит просто потрясающе! А где столовые приборы?

— Мы ими не пользуемся. Надо просто взять ынджеру — вот эти свернутые лепешки — и потом отщипывать кусочки и брать ими ту еду, которую захочешь. Давай покажу.

Абрихей протянула руку к стопке пористых блинчиков, оторвала немного от одного, одним грациозным движением запястья зачерпнула порцию дорхо, аккуратно сложила и отправила в рот. Нок, зная, что сам непременно опозорится, осваивая такой способ, все же не мог не восхититься девушкой. Вилки теперь казались просто очередным американским баловством, без которого весь остальной мир прекрасно обходится, — вроде трехслойной туалетной бумаги или плавленого сыра в тюбиках.

Нок начал нагружать свою тарелку ынджерой и дорхо, а Абрихей отошла к другим гостям. Он отыскал свободный стул у окна и принялся попеременно уплетать за обе щеки и фотографировать вечеринку — мистер Хьюз велел Ноку всюду брать с собой камеру, поскольку на составление портфолио оставалось меньше двух месяцев. Когда он отщелкал половину пленки и умял всю тарелку, один из «родственников» Абрихей возрастом постарше ее самой подошел с пластиковыми стаканами и пенящимся кувшином пива.

— Спасибо, но я вообще-то не пью, — проговорил Нок.

— Джеймс! — предупреждающе шепнула на ухо тут же оказавшаяся рядом девушка. — Это сува — домашнее пиво из обжаренного ячменя. Отказаться будет невежливо. К тому же оно совсем не крепкое. Чтобы опьянеть, нужно выпить очень много.

— А, ну тогда ладно…

Мужчина разлил пиво Ноку, Абрихей и себе, и они подняли стаканы. Хотя запах ассоциировался с самыми неприятными воспоминаниями, связанными с Люком, заструившаяся по горлу прохладная янтарная жидкость, смешиваясь со вкусом специй, лука и тушеного мяса, оказалась неожиданно освежающей. Нок прикончил свою порцию и, как было обещано, не почувствовал ни малейшего опьянения. Только довольство и какую-то непринужденную легкость, довольно странную, учитывая, что из гостей он знал всего двоих человек — включая учителя, чей предмет едва не завалил. Однако все вокруг так от души веселились, что просто невозможно было не чувствовать себя счастливым вместе с ними. Если Джуди тяжело, что сын не появится на воскресном ужине, каково же маме Абрихей, которая пропускает их уже вот три года? И вот теперь она наконец воссоединится со своей семьей — ничего удивительного, что все так празднуют!

— Джеймс, — проговорила девушка, допивая остатки сувы и ставя пустой стакан на пол рядом со стулом, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

Она подвела его к столику с женщинами, которые пили чай и оживленно переговаривались на тигринья. Однако едва Нок приблизился, беседа тут же оборвалась, и все взгляды уставились на него.

— Джеймс, это моя амоуи.

Теперь он видел, почему Абрихей так любит фотографировать тетю. Женщина, высокая, яркая, была гораздо моложе любой из его собственных тетушек. Движения ее рук, поднимавших и опускавших чашку с чаем, дышали свободой и грацией. В небольших округлых ушах висели тонкие золотые кольца, на веках с густыми ресницами сияли голубоватые тени с блестками. Не двигая головой, одними только глазами амоуи обежала Нока внимательным взглядом, от торчащего вверх рыжего завитка непослушных волос до развязанных шнурков кроссовок.

— Рад познакомиться, мэм.

Она наклонила голову и сказала Абрихей что-то на тигринья.

— Это она только делает вид, — пояснила девушка. — На самом деле она отлично говорит по-английски, правда, тетя?

Та пожала плечами. Остальные за столом рассмеялись.

— Э-э, мэм… — произнес Нок, засовывая руки в карманы и тут же вытащив их из страха показаться слишком развязным и небрежным, слишком стереотипным американцем. — Я просто хотел сказать, что ваша еда — просто ужас…

Тетя Абрихей сузила глаза. Две другие женщины, переглянувшись, опустили взгляды на свои чашки.

— …Ужас какая вкусная, я имею в виду! — пролепетал Нок. — В смысле, это такое выражение. Ну, вкусная до ужаса, в общем.

Он почувствовал, как на шее выступают капельки пота. Потом, вспомнив про слово, которое накарябал на ладони в автобусе, одолжив у одного из попутчиков ручку, раскрыл руку, чтобы подсмотреть. Чернила немного стерлись, но еще были видны.

— Я хотел сказать — э-э, йекеньелэй.

Абрихей посмотрела на Нока с удивлением, как и три женщины за столом.

— Где ты это узнал?

— Моя сестра, Аннмари, сказала, что мне стоит… ну, в общем, выучить пару слов из вашего языка перед праздником. В знак уважения. Так что я погуглил, пока ехал в автобусе.

— Что-нибудь еще, кроме «спасибо»?

— В общем-то нет, — признался он. — Бо́льшую часть поездки я разбирался в том, как это правильно произносится.

Тетя Абрихей расправила пальцами хрустящую белую бумагу, покрывавшую стол.

— Моя племянница тебя научит, — сказала женщина на прекрасном английском, не глядя на Нока, и повернулась к своим подругам. Разговор возобновился, как будто парня и девушки здесь и не было.

— Ты ей понравился, Джеймс, — заметила Абрихей, когда они отошли попробовать десерт. — Точно тебе говорю.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Потому что она заговорила с тобой по-английски. И к тому же она видит то же, что и я.

Нок моргнул.

— А что ты видишь?

— Что для того, кто так на нас не похож, ты на самом деле не так уж сильно от нас отличаешься.

Он тут же понял, что она имеет в виду. Хотя Абрихей приехала из страны за семь тысяч миль от Флэнландии, где говорят на непонятном ему языке и употребляют пряности, которые Нок раньше никогда не пробовал, большие семьи везде одинаковы. Шумные и не в меру любопытные, преданные и надоедливые, любящие и указывающие, что делать, и вечно старающиеся положить тебе побольше на тарелку, пока все не кончилось. Здесь, в ресторанчике «На берегу Красного моря», с Абрихей и целой армией ее родни, Нок чувствовал себя куда свободнее и привычнее, чем за ужином у Иззи, проходившим в оглушительном молчании, лишь изредка прерываемом вежливыми вопросами и позвякиваньем столового серебра.

Начисто вытерев тарелку кусочком ынджеры и осушив второй стакан сувы, Нок поднялся, собираясь уходить. Толпа гостей начала редеть, к тому же он может еще успеть домой к маминому пирогу, если не придется слишком долго ждать автобуса.

— Я пройдусь с тобой, — сказала Абрихей. — Хочу подышать свежим воздухом. И побыть немного подальше от родственников. Я их люблю, но они вечно суют во все нос!

— Кому ты рассказываешь! — откликнулся Нок. — Я вырос в доме с восемью детьми и всего одной ванной комнатой. Мне вообще неизвестно, что такое тайна частной жизни.

Снаружи садилось солнце, окрашивая весь город золотом. Нок чувствовал себя так, будто он тоже сияет. Может, дело было в суве, или в великолепной еде, или просто в том, что рядом, плечо к плечу, шла Абрихей, шлепая сандалиями по горячему асфальту.

Дойдя до автобусной остановки, она указала через улицу на краснокирпичное здание с маленьким магазинчиком внизу, где продавались карты международной связи.

— Вот мой дом. А видишь вон тот, чуть дальше по улице, с решетками на окнах? В нем мы жили, когда только приехали сюда из Эритреи.

Нок посмотрел в ту сторону, прикрыв глаза ладонью от солнца.

— Там было ужасно тесно! — Абрихей покачала головой, вспоминая. — Мы делили квартиру с еще тремя семьями. Всем места не хватало, и нам, детям, приходилось спать на надувных матрасах в кухне. Только я вообще не могла заснуть, потому что было недостаточно темно. Часы на микроволновке. Индикатор на кофеварке. Через фрамугу светили уличные фонари. По потолку проносились отблески фар, как будто лазерное шоу. Я натягивала на голову одеяло, чтобы не видеть всего этого, но даже оно было слишком ярким — из-за американского стирального порошка с ненатурально цветочным запахом, будто ты на солнечной лужайке…

На секунду повисла пауза, потом девушка продолжила:

— Помню, я просто лежала, пытаясь заснуть, но ничего не получалось, потому что дома было уже утро. И еще я не могла перестать думать о маме. Я все представляла — вот она там встает, ставит кипятить воду для чая, потом у стола выдавливает вилкой узоры на химбаше… Солнце появляется над горами и наполняет кухню светом. Мама закрывает глаза, чувствуя розово-золотое тепло на лице, и тоже откуда-то знает, что ее дочь в это время лежит без сна на надувном матрасе и думает о ней. — Абрихей подняла руку к щеке, будто ощутив жар того далекого солнца. — Ночами было хуже всего — потому что в эти несколько часов мы жили даже в разных днях. Если здесь была пятница, то там уже суббота. Знаю, звучит странно, но я чувствовала, что мамы нет рядом со мной, в моей пятнице. Из-за этого я и выучила английский так быстро — когда не спала по ночам, все время практиковалась в уме, чтобы не думать о маме. Мне казалось, что вроде как… если я его освою, начну думать на нем и даже видеть сны, то смогу больше от нее отдалиться.

Она сощурилась на квадратные окна своего прежнего дома, горевшие под солнцем ослепительным огнем.

— Получилось, может быть, даже слишком хорошо. После трех лет, что я говорю, думаю и вижу сны на английском, я чувствую себя такой далекой от нее, как никогда.

— Но это ненадолго, — напомнил Нок.

— Да, — негромко откликнулась девушка, по-прежнему не сводя глаз от дома с решетками на всех окнах. — Ненадолго.

Наконец она перевела взгляд на спутника. Солнце уже заходило за кирпичные многоэтажки, небо испещрили полосы розовых облаков. Глядя в этом освещении в глаза Абрихей, Нок жалел, что ему не хватает ума и словарного запаса, чтобы точно сказать, какого они цвета. Какого-то темно-коричневого, бархатистого — как свежевскопанная земля в отцовском саду, например, или древесная кора после хорошего дождя.

— Слушай, — проговорила девушка, — извини за то, что упомянула Патрика. Мне не стоило вот так запросто о нем говорить — как будто я его знала. Или как будто знаю тебя по-настоящему.

— Нет-нет! — помотал головой Нок. — Не извиняйся! Понимаешь, просто… у нас в семье о нем вообще не говорят. Так что это было просто неожиданно — в хорошем смысле слова.

— В моей так тоже бывает, — кивнула Абрихей. — Они могут постоянно доставать меня из-за какой-нибудь ерунды, вроде теста по чтению или с какой прической мне ходить в школу, но когда доходит до чего-то важного, вроде одобрят или не одобрят маме визу, то прямо стена молчания встает. Если бы не друзья, я бы просто с ума сошла.

— Ну, у меня их практически нет… Есть школьная группа поддержки для переживших потерю близких, но нас вряд ли можно назвать друзьями. Мы просто не можем ими быть.

— Почему? Разве не в этом весь смысл групп поддержки?

— Да, но… — Нок приложил руку козырьком ко лбу, чтобы лучше видеть лицо девушки в лучах заходящего солнца. — Понимаешь, например, есть там один парень — я не могу назвать тебе имя или еще что-нибудь, там все вроде как конфиденциально, но он типа звезда футбольной команды, и все в школе знают его таким. Только вот я еще в курсе, что после того, как его мама умерла от рака груди, он всегда спит в ее любимом лиловом блейзере — каждую ночь. И он тоже знает, что я знаю. И не может рядом со мной продолжать носить свою обычную маску крутого спортсмена, потому что мы оба понимаем — это чушь. Вот из-за чего мы не можем быть друзьями. Логично?

— Да, наверное.

— На самом деле здорово, что ты заговорила о Патрике. Можешь упоминать его, когда только захочешь, и спрашивать о нем все, что вздумается. Я серьезно.

— Обещаю, — кивнула Абрихей. — Потому что… знаешь что, Джеймс?

— Что?

— Мне очень нравится разговаривать с тобой.

— Правда?

— Да.

— Мне с тобой тоже. Очень.

Нок улыбнулся, жалея, что зубы у него не как у Деклана. Однако Абрихей это, кажется, не заботило. Она улыбнулась в ответ.

— Твой. — Она кивнула на подходящий автобус, который остановился в клубе выхлопа, взвизгнув тормозами.

Нок нашарил в кармане карту оплаты. Дурацкие автобусы! Когда нужны, сроду их не дождешься, а стоит захотеть остаться тут до конца жизни или хотя бы пока не найдешь нужных слов для цвета глаз девушки, так приходят точно по расписанию!