Нок вошел вслед за Эйданом, Трэвисом и Тушей в переднюю дверь дома «Сигма Сигма». Внутри оказался холл с высоким потолком, кое-как освещенный люстрой, большинство лампочек в которой перегорели. На одной стене висел флаг спортивной команды университета, на другой — самого братства. В воздухе стоял слабый застарелый запах пива, пота и еды, разогретой в микроволновке, — мужской дух парней, живущих вдалеке от дома. Слева располагалась огромная гостиная, с кучей потрепанных кожаных диванов, расположенных полукругом, с гигантским телевизором в центре, словно алтарь.

— Обычно тут гораздо веселее, — пояснил Трэвис, ведя Нока вверх по широкой винтовой лестнице на второй этаж, выстланной коричневым ковролином. — Вечеринки, собрания, все такое прочее. Но сейчас ребята разъехались на лето по домам. Президент братства время от времени к нам заглядывает, но живем тут только мы трое. Мы с Эйданом нашли себе халтурку в студенческом профсоюзе, а Туша зарабатывает, сдавая кровь и участвуя в исследованиях на факультете психологии.

— На прошлой неделе там занимались изучением сна, — подтвердил тот. — Мне заплатили пятьдесят баксов просто за то, что я давил массу! Вот что такое колледж, чувак!

Эйдан и Трэвис рассмеялись. Нок шел молча, вцепившись в свою камеру. Второй этаж оказался настолько же узким, насколько широким был первый. От вершины лестницы вели в обе стороны два тесных коридора с пластиковыми дверями, крепко запертыми на лето. Стены, местами истертые, покрывала белая краска. Окон не было, на потолке гудели флуоресцентные лампы, придававшие всему зеленоватый оттенок. Исшарканный коричневый ковролин приглушал шаги троицы, шедшей по коридору.

— Ну, вот она, — проговорил Эйдан, останавливаясь у двери почти в самом конце, ничем не отличавшейся от других. — Номер двенадцать.

Сердце у Нока так и колотилось — он сам не знал почему. Всего лишь дверь в комнату, где спал его брат, не сильно отличавшаяся от такой же в их собственном доме. Это в «Сигма Сигма» навертели вокруг всякой жути…

Нок взялся за ручку.

— Можешь побыть там сколько захочешь, не спеши, — заверил Трэвис.

Все трое уже пятились назад по коридору, то ли от страха, то ли от неловкости. Нок обернулся к ним спиной и повернул ручку. Та скрипнула под его ладонью, дверь тоже, и он шагнул в комнату номер двенадцать.

Выключатель не работал, но висевшая прямо за большим прямоугольным окном белая полная луна давала достаточно света, чтобы все рассмотреть и даже сфотографировать, если захочется. Стекло было разбито, от немаленькой дыры в центре разбегались трещины. На полу лежал крупный гладкий камень примерно того же размера, разбросанные вокруг осколки поблескивали. Окно расколотили, видимо, давно — в комнате пахло совсем как на улице. С большого дуба внутрь, даже в углы и гардеробную, нанесло сухие листья. По половицам тут и там были рассыпаны крохотные кучки мышиного помета. В голых стенах остались следы от гвоздей, которыми Патрик и его предшественники прибивали флаги и постеры. По бокам окна стояли две двуспальные кровати с тощими, в пятнах от пота матрасами на заржавевших алюминиевых рамах. У двери к стене был придвинут стол с одинокой изогнутой металлической лампой для чтения. Нок включил ее — к его удивлению, она зажглась, осветив тонко припорошенную пылью деревянную поверхность.

Он открыл ящик стола: внутри нашлась одна-единственная погнутая скрепка. Нок сунул ее в задний карман, к ленточке. Поднявшись, пересек узкую комнату. Битое стекло хрустело под ногами. Нок присел в дверях гардеробной, приладил вспышку и принялся снимать: разбитое окно со струящимся из него лунным светом; голые, в пятнах матрасы на кроватях; осколки на полу; покрытый пылью стол… Закончив, сел сначала на одну кровать, потом на другую, не зная, какая из них принадлежала Патрику. Вытянулся на холодном полиэтилене, пахнувшем плесенью. Закрыл глаза и неподвижно лежал, прислушиваясь, ожидая чего-то.

В группе поддержки «Сэм-Отец-Суицид» как-то спросил, можно ли, по факту, любить того, кто уже умер.

— Разумеется, можно! — возмутилась миссис Баррера. — Не бывает любви «по факту». Есть просто любовь. Это слово не нуждается в уточнениях, ему достаточно шести букв, которые его составляют, и ничего больше. Смерть по сравнению с ней — ничто. Она мгновенна, а любовь бесконечна.

Нок хотел в это верить, но у него все же оставались сомнения. И даже если так, выходило как-то односторонне. Иногда Ноку казалось — его чувство к Иззи объясняется тем, что такой же была его любовь к Патрику: безответной и незамечаемой. Словно темная стена, поглощавшая свет, не отражая хотя бы лучика.

— Ты здесь? — прошептал Нок.

Как всегда, ответа не было.