В понедельник Нок едва успел плюхнуться на свое место в классе искусств, как подошел мистер Хьюз, почесывая грудь с завитками волос под расстегнутой рубашкой.

— Флэнаган, готов проект?

— Почти, — заверил Нок. — Негативы проявлены, осталось только увеличить и напечатать, тогда и…

Мистер Хьюз скрестил руки на груди.

— Не подойдешь на минутку к моему столу?

Под сочувственным взглядом Маркуса Флада Нок проследовал к учительскому месту в углу класса.

— Главное в сроках задания то, — начал мистер Хьюз, устраиваясь на стуле за столом и закидывая руки за голову, — что они не примерны, Флэнаган. Это не рекомендации. Они строго обязательны. Если я сказал, что проект должен быть готов к понедельнику, значит, он должен быть готов к понедельнику. Не ко вторнику, не к среде — к понедельнику. То есть сегодня.

— Да, вы правы, мистер Хьюз. — Нок не отрывал взгляда от измазанных в траве носков своих кроссовок. — Просто у меня выдались непростые выходные…

— Да неужели? Скажи-ка мне, Флэнаган: может, тебе тоже бывшая жена прислала исковое требование на полную опеку — без права посещения — над твоим любимым кавалер-кинг-чарльз-спаниелем Поцелуйчиком?

— Э-э… Нет…

— Ну, в таком случае они были не хуже моих. Я хочу получить твою работу до конца дня, иначе я поставлю тебе ноль в журнал — ручкой, не карандашом. А это будет значить, что ты завалил мой предмет. Ты ведь знаешь, что тебе нужна оценка по нему, чтобы перейти в следующий класс, так?

— Да, мистер Хьюз, — промямлил Нок.

— Прекрасно. Я задержусь здесь после уроков до половины четвертого — потом мне надо отправляться на групповые занятия по медитации. Если ты появишься в три тридцать одну — ну, значит, не повезло. А теперь отправляйся в фотолабораторию и за работу!

Нок метнулся обратно к своему столу, подхватил рюкзак и бросился в коридор. В лабораторию на этот раз вошел как можно осторожнее, постаравшись не уронить снова какое-нибудь оборудование.

— Есть кто? — негромко окликнул Нок, открыв дверь.

В тусклом красном свете он опять увидел Эбби Тесфайе, в темных джинсах и простой белой футболке. Девушка сосредоточенно смотрела на погруженный в неглубокий лоток с химикалиями фотоотпечаток, который держала щипцами, слегка двигая его туда-сюда.

— Привет еще раз, — поздоровался Нок.

— Привет, — откликнулась Эбби, не поднимая глаз.

— Мы так часто не виделись с первого года в старшей школе — четвертый урок, помнишь?

— Разве мы учились вместе? — удивленно взглянула она на него. — Нет, не помню.

— На английский ходили. Недолго, правда. — Потянувшись, он снял свои пленки с сушилки и начал вставлять фотобумагу, полученную от мистера Хьюза, в увеличитель. — Класс обычного уровня. Кажется, мисс Коул перевела тебя к продвинутым в конце полугодия.

— Да, правильно, — кивнула Эбби. — Я действительно сперва училась в обычном классе. Потому что когда я прошла курс АКН, меня больше некуда было направить.

— АКН?

— «Английский как неродной». Я ни слова не знала, когда приехала сюда.

— Ого! Серьезно? Никогда бы не подумал. До сих пор помню, как ты выступала на дне греческой мифологии. Что-то вроде: «Приветствую всех! Я — богиня с поясом, повязанным низко на чреслах!» Джек Уолтерс начал ржать: его рассмешило слово «чресла» — это же бедра, да? — тогда ты велела ему заткнуться. Помнишь?

Эбби рассмеялась.

— А, да! Я и забыла совсем! Тот еще болван. Я изображала Деметру, богиню плодородия и земледелия. На голове у меня была коробка из-под кукурузных хлопьев вместо короны, а на шее — ожерелье из колечек сухого завтрака.

— Точно, коробка!

— Господи, надеюсь, больше никто этого не помнит. — Эбби выудила щипцами фотографию из кюветы и повесила на сушилку стекать. — А ты кем тогда был?

— Паном, богом лесов. Кем же еще? Хоть роли вроде бы распределяли случайно, но почему-то всем крутым и боги достались классные — Зевс, Арес, Посейдон. А мне — полумальчик-полукозел, который скачет по лесам, играя на флейте.

— О боже, точно! — Смех Эбби, громкий, свободный, наполнил крохотную комнатку. — Теперь вспомнила! У тебя были остроконечные уши из фольги и козлиные ноги — такие зеленые, мохнатые! Ты сказал мисс Коул, что разрезал на них коврик для ванной!

— Ага. У других мамы расстарались, и костюмы были ого-го. А у меня — уши из фольги, распоротый старый коврик для ванной и примотанные скотчем к кедам копытца из склеенных вместе листов бумаги.

— Зато я — вообще с чертовой коробкой из-под хлопьев на голове.

Оба рассмеялись, потом замолчали снова. В повисшей тишине было слышно только гудение фотоувеличителя и звук капель с повешенных сушиться отпечатков.

— Так что у тебя за проект для зачета? — спросила наконец Эбби.

— Ну, штука в том… — Вытащив из фотоувеличителя отпечаток, Нок аккуратно погрузил его в кювету, придерживая длинными серебристыми щипцами, — …что никакого проекта, по сути, и нет. Мистер Хьюз хочет, чтобы мы представили ему что-то, «отвечающее нашей личной эстетике», используя любые выразительные средства. А ты посмотри на меня! — Он повернулся, демонстрируя свои мешковатые и чересчур короткие джинсы, непрезентабельные кроссовки, футболку с эмблемой «Лесное и парковое хозяйство Чикаго» и непослушную, похожую на проволоку шевелюру. — Нет у меня никакой личной эстетики! Когда я спросил, что вообще под этим имеется в виду, он ответил — мол, я должен найти способ как-то «выразить то, что не могу держать в себе».

— О нет! Если он начинает цитировать Леонарда Коэна, значит, дело плохо.

Эбби наклонилась, изучая увеличенные Ноком отпечатки.

— А как насчет вот этого? Очень даже ничего. — Она прищурилась, пристально разглядывая один из снимков. — На самом деле — просто вау! Круто получилось!

Девушка указывала на фото Люка, свернувшегося клубком. Небритая физиономия брата даже во сне оставалась непроницаемой. На заднем плане занимался рассвет, по проводам расселись ранние пташки, крышу усеивали пустые пивные бутылки…

— Это?! Я даже не знаю, зачем я его снял. На нем мой старший брат, Люк. Он из тех, на кого лучше не смотреть лишний раз, — тут же вызверится. Здесь он, правда, спит, так что я мог не опасаться. Наверное, поэтому и сфотографировал его — просто так уютно было стоять и смотреть на брата…

Нок тут же почувствовал, что слишком разоткровенничался, и приготовился услышать: «Какая прелесть!» Иззи всегда так говорила в подобных случаях, протяжным высоким голосом — ту же реакцию у нее вызывали видео котяток, играющих с клубком. Абсолютное очарование без малейшего сексуального подтекста. Ни одна девушка никогда и ни за что не сказала бы такого Броуди, Деклану или любому другому мало-мальски симпатичному парню.

Однако Эбби не произнесла ни слова, а просто стояла, склонив голову набок, и разглядывала фото в тусклом красном свете.

— Пытаюсь понять, что в нем такого притягивающего, — проговорила наконец она. — Возможно, дело в композиции. Герой выглядит таким… закрытым, что ли. Хочется узнать о нем больше, разобраться. В нем есть какая-то загадка, тайна. И все, что вокруг него… Ты специально выстраивал сцену или вещи просто были так расположены?

— Ты про бутылки?

— Ну да.

— Нет, я ничего не трогал, все вышло само собой.

— А тот стакан — что в нем вообще?

— Протеиновый коктейль.

— Вот вроде бы он здесь совсем ни при чем, однако это сработало. Мистер Хьюз всегда говорит, что неожиданные объекты могут здорово улучшить фото.

— Хм, — проговорил Нок, — я не знал…

— И еще мне очень нравится контраст рассветного неба и темных волос Люка, — продолжала Эбби. — Чудесно демонстрирует преимущества черно-белой съемки. Вышло отличное противопоставление. Классный ракурс, удачное использование пространства вокруг объекта. И настроение — в смысле, сразу понятно, как много этот человек значит для тебя. Что ты не просто смотрел на него, когда фотографировал, — а видел его.

— Ух ты… — Нок поднял руку к горевшей от смущения шее. — Спасибо.

— Я тоже увлекаюсь портретной съемкой, — заметила девушка. — Как тебе?

Она кивнула в сторону одного из отпечатков, с которого потихоньку капало на стойку. Это был портрет женщины; локтем она опиралась на кассовый аппарат, а рукой поддерживала подбородок. Тонкое спокойное лицо, глаза глубокого карего цвета окаймляют густые ресницы, темная кожа выделяется на фоне белой стены сзади… Женщину нельзя было назвать хорошенькой — слово слишком искрилось молодостью и живостью, — скорее элегантной, как мама называла тех, чьим стилем восхищалась. За спиной героини фото стояли холодильник с прозрачными раздвижными дверями, заполненный банками «фанты», и пластиковые контейнеры с приклеенными ярлыками. На прилавке стояли маленький флажок Эритреи и табличка «ОПЛАТА НАЛИЧНЫМИ».

— Твоя мама? — спросил Нок.

— Нет, амоуи. Тетя, — пояснила Эбби.

— Вы так похожи!

— Она меня практически вырастила. Мама осталась в Эритрее.

— О…

Повисло молчание, прерываемое звуком капающей воды.

— Забавно, что ты сказал про костюмы… — ровным голосом проговорила Эбби. — Ну, о том, что всем их делали мамы. Помнишь Эли Ларсон?

— Которая изображала Персефону, богиню весны? С такими огромными желтыми крыльями?

— Ага. Эта хрень была вся вышита — вручную, целиком! Еще бы мисс Коул не поставила за нее пять с плюсом!

— Кажется, Эли тоже ненадолго задержалась в нашем классе…

— Но я помню, что подумала тогда — про костюмы остальных. Я была так зла, понимаешь? Моей мамы вообще здесь нет, так что как-то несправедливо получается!

— Ну, если тебе от этого станет легче — моя тоже не помогала мне с костюмом. Если ты сама еще не поняла по фольге и коврику для ванной.

Эбби рассмеялась.

— Да, могла бы догадаться.

— Давно ты последний раз ее видела?

— Маму? Три года назад.

— Три года?!

— Да. — Она потянулась поправить одну из фотографий. — Но ничего — сейчас нам помогает один юрист, специалист по иммиграции, и наконец-то удалось уладить дело с визой. В ближайшее время станет известно, разрешат ли маме въезд. Так что сейчас я в таком подвешенном состоянии — жду, когда все будет ясно.

— Понимаю…

— Слушай, — оживилась вдруг Эбби, — а что за имя такое — Нок? Сокращение от чего-то?

— Нет, прозвище. У меня у маленького были слишком большие руки и ноги — ну, как у щенка лапы. — Он выставил напоказ свои ладони, растопырив по-паучьи длинные пальцы. — И Люк стал звать меня «Нок». Так и прилипло, хотя я терпеть не могу эту кличку.

— Если тебе станет от этого легче, мне тоже не нравится, что все называют меня Эбби. Это не мое настоящее имя.

— Нет?

— Не-а. По-настоящему меня зовут Абрихей. Это значит — «та, что несет свет».

— «Та, что несет свет»… — повторил Нок. — Отличное имя для фотографа.

Девушка улыбнулась.

— Никогда не приходило в голову, но да, в самый раз.

— Почему же остальные зовут тебя «Эбби»?

— Так вышло. В самый первый день в старшей школе первым уроком была физкультура, и тренер Миллер не смогла выговорить мое настоящее имя. Сбилась пару раз, потом отложила журнал и сказала: «А знаешь, давай я буду звать тебя Эбби?» И я как-то побоялась возразить учителю. К тому же я тогда уже поняла, что здесь, в Америке, люди не умеют принимать тебя такой, какая ты есть. Им нужно прогнуть тебя под какой-то знакомый образец. Ну я и подумала — какая разница, если учитель по физкультуре будет звать меня не моим именем? Но потом его стали использовать и другие девчонки, и на остальных уроках… В общем, в конце концов вся школа.

— Но вне ее ты все же Абрихей?

— Да. Потому что это — мое имя. Когда мама приедет сюда и услышит, что кто-то называет меня Эбби, она просто живот со смеху надорвет.

— Ну тебя, по крайней мере, хоть где-то зовут, как полагается. А я везде и всюду Нок. Прикинь, какое будущее может быть у парня с таким именем? Президент Нок? «Друзья, позвольте представить вам нового генерального директора нашей компании — мистер Нок Флэнаган!» «Я, доктор Нок Флэнаган, буду делать вам сегодня операцию на сердце».

Девушка рассмеялась.

— Так как тебя зовут по-настоящему?

— Джеймс.

— Джеймс… — повторила она и протянула руку. — Мне нравится. Привет, Джеймс, рада познакомиться.

Он нерешительно сунул в ее ладонь свою, вдруг вспотевшую, и пожал.

— Привет, Абрихей. Я тоже очень рад.

В самом конце дня, сразу после восьмого урока, Нок вбежал в лабораторию. Внутри никого не было. Осторожно сняв фото Люка с сушилки, он поместил его, все еще не совсем просохшее, в папку из плотной бумаги, которую выпросил у учительницы испанского. Времени не оставалось даже взглянуть, что там получилось. Так же бегом Нок ворвался в класс искусств. Мистер Хьюз еще сидел за столом, смежив веки, окутанный дымком от горевшей ароматической палочки. Нок кашлянул, и учитель, открыв глаза, бросил взгляд на часы.

— Три двадцать восемь. Нравится ходить по краю, Флэнаган?

Тот подтолкнул к нему по столу папку. Мистер Хьюз опустил пальцы на коричневатую бумагу. Нок застыл, выжидая.

— Ты можешь идти, Флэнаган.

— Разве вы не посмотрите?

— Обязательно, но потом, когда ты не будешь стоять у меня над душой. Оценку я скажу тебе завтра. Мне нужно время поразмыслить, разобраться. В отличие от тебя, я не отношусь к искусству легкомысленно.

— Да ладно вам, мистер Хьюз! Там только одна картинка!

— «Герника» — тоже всего лишь одна «картинка». Которая тем не менее представляет собой величайшее антивоенное высказывание двадцатого века.

Нок, сохраняя на лице нейтральное выражение, сделал себе мысленную пометку погуглить дома, что за «Герника» такая.

— Ну хоть одним глазком? Чтобы я по крайней мере знал — завалил я ИЗО или нет?

— Я мог бы взглянуть, — проговорил мистер Хьюз, откидываясь на стуле и не предвещающим ничего хорошего жестом сдергивая очки. — Но не стану. Ты заставил меня ждать — теперь твоя очередь.

Пространство: используется для создания иллюзии глубины