Глава 2

«Созерцание Луны» совместно с правящей Императрицей Рэнкой — это событие одновременно шикарное, долгожданное и всеми обсуждаемое, вроде футбольного чемпионата и в то же самое время — кулуарное, сродни какой-нибудь встрече членов владельцев этих самых футбольных команд.

Как рассказала мне Ичи, Императрица не бывала на публичных мероприятиях довольно давно, почти уже три месяца. С того самого дня как у нее произошел выкидыш, и она не сумела порадовать страну и Императора еще одним сыном. Нынешнее событие — первое на котором знатные дамы сумеют лицезреть Рэнку после длительного перерыва, и она конечно же должна показать всем что с ней все в порядке и что ее рановато списывать со счетов. Даже если принцесса Акико пройдет смотрины без сучка и задоринки, то инаугурация следующего Императора и его свадьба состоится только через месяц, а в полную силу он вступит примерно через полгода — с соблюдением церемонии отречения предыдущего Императора, нынешнего мужа Рэнки. Полгода и один месяц в реалиях дворца — все еще срок, за это время многое может поменяться.

Сама же Беседка Цветка Лотоса оказалась вовсе не беседкой в том смысле, в каком я привыкла понимать это слово, — не маленьким павильончиком на четырёх столбах, куда забегают спрятаться от дождя, — а целым сооружением, вынесенным на сваях далеко вперёд, к самой середине пруда, так что задней своей частью оно ещё опиралось на берег и на твёрдую землю, а передней уже висело над водой, и снизу, из-под настила, тянуло сырой прохладой и едва слышным плеском, с каким вода трётся о просмолённое дерево свай.

Настил поднимался от воды тремя широкими уступами, как поднимаются рисовые террасы по склону холма, и на каждом уступе, чуть выше и чуть дальше предыдущего, лежали циновки и шёлковые подстилки, так что собравшиеся сидели не вровень, а ступенями — задний ряд видел поверх голов переднего, и каждая дама видела пруд, и никому не приходилось вытягивать шею. Я отметила про себя, что устроено это с тем же расчётом, с каким на турнире у Кагуи столики были расставлены наискось: вроде бы общая радость, общее любование, а на деле — трибуна, и каждое место на ней означает ровно столько-то локтей близости к той, что сидит на самом верхнем уступе.

На самом верхнем уступе, отдельно, под навесом из плотного выбеленного шёлка, натянутого на четыре столба, обвитых живой — настоящей, не вышитой — глицинией, сидела Императрица Рэнка. Отсюда, снизу и сбоку, мне видно было немного — край многослойного, тёмного, почти чёрно-лилового одеяния, белую неподвижную руку на колене да дымчатый полог, который полупрозрачной завесой отделял её от остальных: не стена, а намёк на стену, чтобы все видели, что она здесь, и никто не видел её слишком отчётливо.

Двенадцать дам сидели полукругом на двух нижних уступах, обращённые лицом к пруду, и от этого зрелища у меня в первое мгновение зарябило в глазах — так рябит вода, когда в неё разом бросить горсть разноцветных лепестков. Двенадцать женщин, и на каждой по двенадцать слоёв, и каждый слой своего оттенка, и все оттенки разные, и все вместе они переливались, перетекали, наплывали один на другой — где-то цвет увядающей сливы, где-то бледная сосновая хвоя, где-то винное, где-то цвет речного ила на закате, где-то лазурь, где-то выцветшее золото, — так что отдельных платьев было уже не различить, а только общее мерцающее, шуршащее, дышащее полотно, которое чуть колыхалось, когда какая-нибудь из дам поводила рукавом или склоняла голову к соседке. Я попыталась было пересчитать их по родовым знакам, выхватить, где тут Фудзивара, где Тайра, где северная кровь, а где южане, где кто — но знаки тонули в этом разливе шелков, мелькали и пропадали, и я бросила. Слишком много цветов и узоров, в глазах рябит.

За плечом у каждой дамы, на полшага ниже и позади, сидела фрейлина — и фрейлины были как тень при свете, как подкладка при верхнем шёлке: цвета чуть приглушены, чтобы не спорить с госпожой, но всё-таки одеты, всё-таки при дворе, так что и этот второй, нижний ряд тоже отливал и шуршал, только тише. Двенадцать дам и двенадцать теней при них. Я сидела за плечом Соно-химэ, на своём положенном полушаге позади, и чувствовала спиной, как далеко-далеко за нами, на земле, на самом нижнем уступе, в полумраке толпятся уже совсем безымянные — служанки с подносами, носильщики опахал, девочки, которым велено сидеть тихо и не шевелиться, пока не позовут.

Перед беседкой, отделяя нас от другого берега, лежал пруд — широкий, тёмный, гладкий, как только что отлитое и ещё не остывшее зеркало, и в нём, опрокинутые вниз головой, дрожали и расплывались огни. Огней было много: по всему дальнему берегу, и по обоим берегам ближе, и на маленьких лодочках, что стояли пока недвижно у того края, горели бумажные фонари — красные, белые, цвета спелой хурмы, — и каждый фонарь имел в воде своего двойника, так что трудно было сказать, где кончается берег с фонарями настоящими и начинается вода с фонарями ложными. Над всем этим, ещё не поднявшись, только намечаясь над дальними крышами бледным холодным серпом, всходила молодая луна, отражаясь в темной воде.

Никакого официального открытия, никакого гонга или объявления не было. Просто правящая Императрица отодвинула свой дымчатый полог и показала свое лицо, белоснежную маску с нарисованными бровями и алыми губами, показалась и негромко сказала что-то сидящей рядом с ней Госпоже Кагуя. Госпожа Кагуя убрала веер, которым она прикрывала лицо, повернулась и ответила что-то — что именно я не разобрала, уж очень тихо она говорила, да и мы с Соно-химэ сидели через два места от дымчатого полога.

В чем смысл этого мероприятия — подумала я, глядя как Госпожа Кагуя о чем-то говорит с Императрицей, прикрывая губы веером. Разве что в том, чтобы продемонстрировать что Императрица все еще жива и здорова? Двенадцать знатных дам сидят полукругом, между каждой — расстояние, небольшое, но все же это не за столом вместе сидеть, это не «Последняя Вечеря» и даже если бы мы все за одним столом сидели, то те, кто сидят на краю — нипочем не смогли бы участвовать в непринужденной беседе.

Служанка в светлом одеянии с белым фартучком — с поклоном принесла поднос и выставила на столик перед Соно-химэ чайничек и чашку. Тут же — несколько листков бумаги и кисть с чернильным камнем — на тот случай если во время созерцания ночного светила в голову вдруг придет надлежащий ситуации стих.

И пока я пристраивалась к столику, дабы лично налить Соно-химэ чая — по тёмной глади пруда прошла первая нота.

Протяжное гудение струны одинокой бивы, донёсшееся с дальних лодок, и от этой ноты по всему собранию прошёл тот короткий, общий вздох, с каким люди, не сговариваясь, перестают дышать. Огни на дальнем берегу вдруг разом притухли — кто-то там, в темноте, заслонил фонари, — и пруд на мгновение сделался совсем чёрным, бездонным, и луна, успевшая подняться чуть выше крыш, легла на эту черноту единственным светлым пятном, дрожащей серебряной дорожкой от дальнего берега к нашим сваям.

И по этой дорожке, прямо из темноты, прямо по воде — пошла женщина. Прямо по воде. Белая фигура — в одеждах не лиловых, не зелёных, а в тех мертвенно-белых, почти светящихся в лунном свете, какие надевают на покойниц и на жриц, что одно и то же, — выступила из мрака у дальнего края пруда и двинулась к нам, и под её ногами не было ни лодки, ни плота, ничего, а только чёрная вода, и эта вода чуть подавалась, чуть всплёскивала вокруг её ступней при каждом шаге, и расходилась мелкими кругами, и в этих кругах ломалось и дробилось отражение луны. Длинные рукава её свисали почти до самой воды и волочились по ней, оставляя за собой два расплывающихся, гаснущих следа. Распущенные волосы падали ниже пояса. Шла она медленно, плавно, не сгибая колен, не качаясь, — так, как ходят во сне или как, должно быть, ходят утопленницы, поднявшиеся со дна навестить живых.

Кто-то из дам в верхнем ряду тихо ахнул и тут же прикрыл рот рукавом. Госпожа за два места от нас — сложила пальцы в защитный знак, торопливо, мелко, у самого подола, чтобы не заметили. И я поняла, что не я одна на мгновение поверила, что вижу онрё — гневный дух, идущий по воде требовать своё у все еще живых обитателей дворца.

Потом за первой из черноты выступила вторая такая же, и третья, и они тоже пошли по воде, по разным дорожкам, и стало их на пруду много — белых, медленных, безмолвных, дробящих ногами лунный свет.

Мостки — поняла я. Под водой, на палец, на два пальца ниже чёрной глади, проложены мостки — узкие дорожки настила, утопленные ровно настолько, чтобы вода прикрывала их и отражала луну, но не настолько, чтобы танцовщицы по щиколотку проваливались. Они идут по этим невидимым тропам, и вода им до подъёма ноги, и оттого она всплёскивает и расходится кругами, и оттого свисающие рукава волочатся следом — нарочно длинные, нарочно мокрые, чтобы скрыть саму ступню, само место, где нога касается опоры. И белый цвет — чтобы фигура отделилась от чёрной воды и парила над ней светлым пятном; и притушенные на том берегу фонари — чтобы не выдать боковым светом ни ряби в неположенном месте, ни тёмной полосы настила под водой. Всё было рассчитано — как уступы трибуны, как наискось расставленные столики, — рассчитано до последнего пальца, на котором стоит вода над мостками.

Старый трюк, подумала я, еще воины-тени Ига и Кога убегая от погони умели — следовать по воде аки посуху, оставляя недоумевающих преследователей на берегу. Но… старый он для меня, а тут еще никто не знает об это и выступление танцовщиц прямо на поверхности пруда — само по себе вызывает восхищение. И ведь кто-то — проложил мостки под водой, не привлекая внимания дворцовой челяди и не вызывая сплетен…

Я усмехнулась и тут же мысленно поклонилась тому неизвестному, кто это придумал. Купилась. Вместе со всеми, на один удар сердца, да купилась — я, которая знает больше, чем все окружающие на тысячу лет вперед. Высокомерие человека из будущего в очередной раз столкнулось с реальностью этой эпохи.

А над темной гладью пруда между тем уже плыла музыка — теперь не одна струна, а целый строй их, и к струнам прибавились флейты, тонкие, как комариный звон, и где-то на лодке мягко, утробно вступил барабан, и танцовщицы на воде задвигались под него, повели рукавами, и два мокрых следа за каждой сложились вдруг в единый рисунок, в раскрывающийся и закрывающийся цветок, в тот самый лотос, по которому и звалась беседка.

Я скосила глаза на Соно-химэ. Она смотрела на воду не отрываясь, приоткрыв губы, и в её глазах дрожали, отражаясь, и луна, и белые фигуры, и гаснущие круги на воде, — и лицо у неё снова было не придворное, не та маска ровной приветливости, под которой она пережидала чужие уколы, а живое, беззащитное, такое же открытое, как тогда, в коридоре с коптящими фонарями, у той девушки с ямочками. Она и забыла, кажется, что сидит на трибуне, что за дымчатым пологом дышит сидит Императрица, что вся эта красота на воде разложена не для неё, а ради демонстрации силы. Она просто смотрела, как идут по тонущей луне утопленницы, и верила в чудеса.

Глупенькая принцесса.

Тем временем танцовщицы отступили — попятились в темноту так же беззвучно, как из неё вышли, гася за собой круги на воде. Поверхность пруда снова замерла чёрной гладью, музыка на секунду смолкла. Но вот вдруг откуда-то из темноты раздался барабан — громче, громче, чаще!

И на дальнем помосте, в круге света от разом поднятых фонарей, — возникла девушка.

Она была одета иначе чем придворные дамы, чем призраки-танцовщицы и даже иначе чем служанки — в узкое, обтягивающее, перехваченное на талии широким кушаком одеяние даже не танцовщицы, а воина. Она стояла прямо, а в руке у неё был меч — прямой, узкий, обоюдоострый, с кистью алого шёлка на рукояти, что свисала вниз. Не местный изогнутый клинок, — а континентальный цзянь, прямой меч учёных и благородных мужей с того берега моря, лёгкий, как ивовый прут, и злой, как оса.

По собранию снова прошёл вздох — но другой, чем при выходе танцовщиц: тот был испуганный, а этот жадный, тот «ах, страшно», а этот «ах, надо же». Дамы подались вперёд, зашуршали, кто-то даже привстал на коленях, чтобы лучше видеть голую девичью руку с мечом — невидаль, неприличие, диво. Я наклонила голову, изучая позу девушки. Цзянь, значит? Оружием благородного мужа в этой стране все еще выступал длинный, асимметричный лук юми, тут и соревнования, и охота — в этом мужчины могли соревноваться, а вот фехтование пока было чем-то сродни борьбе в грязи — занятием непрестижным, хоть и забавным.

Тем временем девушка в круге лунного света — взмахнула мечом. Переступила и — побежала вперед по поверхности воды! Легкие всплески и расходящиеся круги отмечали след от ее ног! Она взмыла вверх! Клинок взблеснул в свете луны, взмах! Удар! Еще!

Толпа ахнула. Девушка танцевала с мечом на темной поверхности пруда, каждым своим шагом разбивая луну под ногами, двигаясь то нарочито медленно и плавно, то взрываясь каскадом прыжков и ударов. Вот оно, отличие континентальной школы фехтования от того, что в будущем назовут здесь кен-дзюцу, искусство владения мечом. Континентальная кухня точно так же отличается от островной — что именно лежит в основе того или иного блюда — порой и не угадаешь. А задача японского повара — подчеркнуть истинный вкус, изначальный. Так и тут — на континенте привыкли к обманным ударам, экзотическим стойкам, сложным комбинациям и череде движений каскадом — «тигр нападает на добычу, феникс взмывает в небеса, дракон срывает покровы». Задача же будущих мастеров меча на островах — минимум движений, максимум результата. Идеально — едва вынуть меч из ножен и тут же — стряхнуть кровь с лезвия и вложить назад в то время, как тело врага медленно оседает на землю, а голова катится в кусты… хотя нет. Тут так не принято, голова должна повиснуть на клочке кожи, совсем отрубать — невежливо, как потом голову искать?

Глядя на представление, разворачивающее перед нами, я подумала, что «Созерцание Луны» с Императрицей оказалось целым шоу, а не просто написанием стихов глядя в небо. И если Императрица хотела показать власть и силу — то у нее удалось. Потому что такое вот представление нескоро забудется, и у всех присутствующих неминуемо останется впечатление что у правящей Императрицы все под контролем.

Я бросила взгляд на свою принцессу. Она сидела с сияющими глазами, чуть подавшись вперед и жадно впитывая зрелище. Впрочем, оно и понятно, местные зрелищами не избалованы, а это представление даже меня впечатлило.

Наливаю чай ей в чашку, отдавая себе отчет в том, что скорее всего и эта чашка остынет, потому что не до чая сейчас Принцессе Весенней Луны, она вся там — на темной глади пруда вместе с девушкой в красном, что виртуозно владеет прямым мечом цзянь.

Наконец представление закончилось, и музыка стихла. Соно-химэ откинулась назад с разочарованным видом.

— … в самом деле. Великолепное представление! — воскликнула одна из дам, на ее одежде мелкими узорами — камон с цветками глицинии, она явно одна из Фудзивара, совсем юная. — Как жаль, что оно окончилось! — и все знатные дамы закивали головами, обмениваясь мнениями.

— Мы все так скучали по Вам, Госпожа Срединных Покоев! — говорит другая, эту я знаю, это Госпожа Сяо Лань, на Созерцание Луны она все же нарядилась в традиционные местные одежды, а не в свой обычный китайский наряд.

— Без вашего присутствия Хэйка-сама, и еда казалось пресной и развлечения скучными. — кивает еще одна.

— Я слышала, что вы не скучали все это время. — подает голос Императрица и неожиданно — поворачивает голову в нашу сторону. — Также слышала, что у нас появились новые таланты в стихосложении. Дорогая сестра, что же ты сидишь так скромно и даже не представила нашему вниманию свое новое приобретение?

Я, кажется, услышала, как Соно-химэ — сглотнула.

— Новое приобретение, Хэйка-сама? — слабым голосом спросила она.

— Твою фрейлину. В течении всего этого времени ты отказывалась завести себе подругу при дворе и вот… Ка-тян рассказала мне все. — на лице Императрицы появляется легкая улыбка, а я лихорадочно обдумываю ситуацию. Что происходит и что делать? Нет, в целом все ясно, это «Созерцание» — демонстрация силы и власти Императрицы, все двенадцать дам — из влиятельных семей и кланов, вон и принцесса Акико сидит, старшая дочь Лорда Фудзивара-но Мичитака, вон и принцесса Сэнси — дочка Фудзивара-но Ёримичи, а вон там родовые знаки Тайра, Минамото, Абэ, Сугавара и Татибана… непростые сегодня тут дамы собрались, но мы с химэ со всеми в Калашный ряд? Да, она из Нара, но я слышала, что семья ее не поддерживает… а тут сама Императрица внимание обращает… что за дела?

— … извини, Сан-сан. — тихо шепчет Соно-химэ и — выпрямляется. Чуть повышает голос. — Прошу простить, Хэйка-сама! Разрешите представить вашему вниманию мою новую фрейлину! Ее зовут Кодама-но Айка, но я зову ее просто Сан. Ее отец архивариус и потому она поднаторела в написании стихов и обладает утонченной натурой. — она поводит рукой в мою сторону, и я понимаю, что нужно встать. Встаю и тут же — глубоко кланяюсь. Издевательство конечно — сперва встань, а потом тут же — упади в догэдза, а потом…

— Подними голову. — раздается голос Императрицы. — сядь ровно, дитя из рода Кодама. Скажи мне, как ты справляешься со своими обязанностями заботиться о моей сестре, Принцессе Весенней Луны, Нара-но Соно?

— Стараюсь изо всех сил, Хэйка-сама! — отвечаю я, поднимая голову. Обращение «Хэйка» — тут вроде «Ваше Величество». Здесь стараются монархов по имени не называть, обращаются либо «Ваше Величество», либо экивоками вроде «Госпожа Срединных Покоев» или «Хозяйка Внутреннего Двора».

— Какой на тебе… забавный пояс. — звучит голос из-за дымчатого полога. — Боевой пояс на девушке… нечасто такое встретишь. Впрочем… это же подарок?

— Так и есть, Хэйка-сама! Потому я его сегодня и надела! Прошу простить что оскорбила ваш просвещённый взгляд таким неуместным сочетанием! — я поспешно вжимаю лоб в полированные доски.

— Не стоит. Мне понравились твои стихотворения… как там? — дымчатый полог всколыхнулся. — В Киото живу я прекрасно, женщин имею до ста?

Чувствую, что вот-вот провалюсь сквозь землю. Мои черновики со стихотворного конкурса не уничтожили, и они каким-то невероятным образом дошли до Императрицы!

— Прошу простить, Хэйка-сама!

— О. Ну что ты. Это… забавные стишки. Весь двор уже зачитывается. Подними голову, дитя. Ты меня позабавила, и я решила одарить тебя. Насколько я слышала, в заколках у тебя нет недостатка, а вот твой пояс… ему как будто чего-то не хватает. Принесите дар! — она повышает голос и к нам в беседку входит та самая девушка что танцевала с мечом. Она легко скользит к нам и склоняется в поклоне перед Императрицей. Тут же — поворачивается ко мне и на протянутых руках — преподносит мне свой меч.

— Это древний клинок императорского рода династии Танг. — говорит Императрица. — Я дарую право этой фрейлине носить этот меч вместе с поясом во внутреннем дворе и днем и ночью. Раз уж в покои моей дорогой сестры едва не вломился убийца — ей понадобится защита. А дополнительно я приказала отобрать девушек, которые помогут тебе с этим.

Я склоняюсь в глубоком поклоне благодарности, чтобы скрыть свое лицо. Так вот в чем дело… Императрице зачем-то нужны свои собственные вооружённые люди во внутреннем дворе. Она набирает собственную гвардию!

— Нет слов, чтобы выразить мою благодарность, Хэйка-сама! — говорю я, прижимая лоб к полированным доскам пола и думаю о том, что Императрице Рэнке никак не набрать себе отряд вооруженных людей другим способом, ведь количество слуг и фрейлин у всех во дворце регламентировано и только у Соно-химэ две служанки и одна я. А ведь ей положено три десятка только слуг. И десяток фрейлин. Если это будут хорошо подготовленные девушки, вроде той, что только что с мечом танцевала…

У меня появляется нехорошее предчувствие.