Глава 10

Устроившись в своей комнатушке, я наконец смогла разоблачиться. Слава всем богам что хоть внутри павильона я могу не надевать парадное дзюнихитоэ, то есть «двенадцать одежд». На самом деле оно только называется так, некоторые модницы здесь могут и тридцать слоев на себя напялить. Как они в таком умудряются нормально передвигаться — уму непостижимо. Внутри павильона я могу носить всего несколько одежд, поверх косодэ и хакама накидывала длинный халат хитоэ и на этом мои муки заканчивались, если не считать пояса и обуви.

Суматошный день закончился, химэ как уснула ближе к вечеру — так и не проснулась до ночи, переутомившись и набравшись впечатлений. Ичи, которая приходила рассказать, что принцесса Акико не прошла смотрины — ушла к себе в павильон, «подаренные» Императрицей два десятка боевых танцовщиц нашли себе место в павильоне, устроившись все вместе в одной большой комнате, уверена, что и часовых там себе сами выставили. В любом случае вели они себя тихо, так что в этот поздний час мне никто не мог помешать вскрыть конверт с письмом, принесенным какой-то служанкой еще днем.

Беру в руки сложенный особым образом лист. Разворачиваю его и в неверном свете масляного светильника читаю короткий стих —

Прежде чем дрогнет роса

на тропе, что давно проложена,

приди — покуда луна

за облаком хоронит лицо,

а сосна устала ждать.

Внизу вместо подписи — рисунок кисти. Я моргаю. Перечитываю еще раз. Нет, оно конечно понятно, что кто-то меня о встрече просит, но кто? И когда? Где? Самим не надоело уже вот так, намеками изъясняться? И в конце концов — кто этот неведомый кто-то, который прислал мне это непонятное письмо, больше похожее на то, чем должны парочки, давно состоящие в отношениях обмениваться?

Я прячу лицо в ладонях, с силой натирая кожу до красноты, тихонечко издаю стон отчаянья и мотаю головой. Хлопаю себя по щекам. Сосредоточься, Аяко, возьми себя в руки, подумай…

Открываю глаза и смотрю на листочек бумаги со стихами. Первое что бросается в глаза — почерк. Уверенные движения кистью, здесь это называют «ударами». Удар кисти — каково, а? Вот, например иероглиф «человек», нарисован буквально двумя ударами наискосок — видно что рука привычная к кисти. Значит можем сразу же вычеркивать из списка подозреваемых наместника Татибану, потому что его мазню я уже видела сегодня и вот так изменить свой почерк он не мог даже если бы ему руки выкручивали. Кстати, сразу же можно и моего жениха, Господина Такэда тоже вычеркнуть, я видела, как он пишет — ему скорее лук привычней, чем кисть. Но то, что письмо написал мужчина — совершенно точно. Потому что кандзи и китайские иероглифы уже отличались в достаточной степени чтобы высокоученые мужи между собой щеголяли именно знанием китайских иероглифов. В то же самое время женщины вынуждены были писать по-японски, а письмо, направленное мне, было оформлено, как и полагается по всем правилам местной куртуазности. То есть на камбун. По-хорошему я и прочитать бы его не смогла, потому что для чтения на камбун нужен доступ к классическому китайскому образованию, откуда бы у девушки такое? Такие вот письма читают специальные чтецы, вот и еще одна причина писать их намеками, понятными только адресату. О чем то нам говорит? О том, что автор стихов обожает подчеркивать свою ученость, обожает выпендриваться, даже если это сделает общение невозможным.

Так что несмотря на то, что прочесть послание я прочла — намеки, содержащиеся в нем пропали втуне. Хм. Вот например — «прежде чем дрогнет роса» — это же явный намек что надо торопиться, а роса, роса тут всегда упоминается в контексте любовника, который уходит от возлюбленной рано утром… но «тропа давно проложена», намек на уже сложившиеся отношения? С кем? Луна прячет лицо — я знаю только одну луну, Принцессу Весенней Луны. Таак, получается кто-то зовет меня на встречу, при этом тайно от моей химэ? «Сосна устала ждать»…

Зеваю, едва не вывихнув себе челюсть, откладываю письмо-шараду, гашу светильник и ложусь на футон, натягивая на себя одеяло. Утро вечера мудренее, как и говорила уважаемая О’Хара — подумаю об этом завтра.

Снились мне какие-то кошмары, в них я и Соно-химэ убегали из столицы почему-то на телегах как у гуситов, с Яном Жижкой, Наполеоном и Хубилай-ханом, причем последний где-то умудрился промочить свои сапоги и шапку и от него пахло мокрой псиной, он ворчал и пытался одолжить ботфорты у Бонапарта уверяя что оторочка на его сапогах — чистый песец. За спиной пылала столица, над которой хохотала гигантская Госпожа Кагуя, держа в руках отрезанную голову Императрицы Рэнки.

А потом, внезапно, рывком — я проснулась от странного писка где-то подо мной. Что-то мягкое пискнуло и сжалось и я — успела задержать руку с айкути, остановив ее и наконец осознав, что подо мной замерла Сора, старшая из служанок Соно-химэ, та что повыше. Она замерла, даже не дыша, больше похожая на бледную мраморную статую, чем на живого человека.

— Ксоо… — вздохнула я, убирая лезвие от ее горла. — Извини, Сора-тян, рефлексы.

— Н-ничего, Сан-сама. Все в порядке, это я сама виновата, что пришла вас будить… — прошептала девушка, покосившись на айкути, который я убрала в ножны.

— В следующий раз топай погромче и не церемонься, — советую я, убирая нож в рукав. — А то когда ты так крадешься это вызывает… неприятные воспоминания.

— Как скажете, Сан-сама. — говорит девушка и мы некоторое время молчим. Потом я спохватываюсь что лежу на ней и отползаю в сторону, давая ей возможность встать и заняться своими обязанностями. Она кланяется и уверяет что все в порядке, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа и даю себе слово поговорить с Сорой, чтобы та не пугалась больше, тут же все, наоборот. Уж слишком она старалась тихонечко подойти, вот подсознание и сработало… надо бы ей ее переживания компенсировать, подарочек какой-нибудь подарить и успокоить. А то она эдак скоро станет меня двухметровой палкой будить. Или камнями кидать и убегать.

Я же быстро умываюсь, протираюсь влажными полотенцами, накидываю халат-хитоэ, зажевываю веточку жимолости для свежести во рту и спешу в комнату к моей химэ, которая наверняка уже проснулась и теперь лежит в полутьме, прислушиваясь к шуму в соседней комнате.

И конечно же Принцесса Весенней Луны не спит, она лежит с открытыми глазами и поворачивает голову ко мне, как только я отодвигаю перегородку-сёдзи.

— Сан-сан. — говорит она, приподнимаясь на локте. — А ты мне снилась.

— И вы мне снились, моя химэ. — киваю я, проходя в ее комнату. Вслед за мной проходит целая процессия, Сора все же нашла общий язык с наемницами-танцовщицами и сейчас за мной семенят сразу трое — Бай Лин и ее Белые, кто-то несет тазик с теплой водой, кто-то влажные и горячие полотенца, кто-то — курильницу с ароматической палочкой и черепаховый гребень для густых волос принцессы.

— Ой, как вас много сегодня. — удивляется Соно-химэ. Я отбираю у танцовщиц тазик и полотенца и отсылаю их прочь. Оно конечно, понятно что обычно вокруг той же Госпожи Кагуя с утра десять служанок крутятся, но у нас в Павильоне Весенней Луны все по-своему, нечего им в комнате принцессы делать. Уж больно умело эти танцовщицы с оружием обращаются, меня такие люди рядом с химэ беспокоят. Ну уж нет, это моя обязанность — протереть все еще теплую ото сна, зевающую и умильно протирающую кулачками глазки принцессу влажными полотенцами с ароматами жимолости и мяты, преподнести утреннюю чашу теплой водички и конечно — расчесать и уложить ей волосы.

— Расскажи мне что-нибудь, Сан-сан. — тихо просит меня химэ, пока я расчесываю и укладываю ее длинные и черные волосы.

— Однажды в одной деревне жил-был один очень веселый и находчивый крестьянин, который никогда не унывал, а звали его На-кун. — говорю я, проводя частым гребнем вдоль черных волос и в очередной раз поражаясь их силе и длине. — Рядом с этой деревней жил и один очень зловредный тануки, который решил подшутить над крестьянином. Он превратился в бродячего монаха и пришел к нему в гости. Крестьянин увидел, что это никакой не монах а вовсе даже тануки, а все потому что Тануки-сан превратился не до конца и его выдавали круги под глазами и полосатый хвост, что торчал из-под накидки. Но он не подал вида и пригласил бродячего монаха к себе в дом и угостил чем смог, даже напоил теплым сакэ. И вот когда они были уже весьма навеселе — Тануки-сан спросил — «а есть ли у тебя, На-кун, что-то, чего ты боишься больше всего?». И На-кун ответил «больше всего на свете я боюсь сладких рисовых колобков цубакимоти»… — гребень скользит по черным волнам длинных волос, а мой голос звучит, журчит словно ручей в лесной глуши, успокаивая мою химэ.

— Есть такие люди, что боятся сладостей? — удивляется принцесса под моей рукой.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Но На-кун конечно же обманул Тануки-сана, ведь на следующий день, как только крестьянин открыл дверь — он увидел целую гору сладких рисовых колобков цубакимоти!

— Целую гору! — глаза у химэ распахиваются широко-широко, так что кажется, будто я могу утонуть в них.

— Целую гору! — улыбаюсь я ей. — Больше самого крестьянина! На-кун обрадовался и так как сам все бы не съел — устроил праздник и угостил всех своих соседей, и они гуляли и веселились до поздней ночи!

— А злой тануки? — хмурится Соно. — Он же понял, что его обманули и наверное разозлился?

— О еще как. — киваю я, набирая в ладошку воска, чтобы уложить волосы принцессы в высокую прическу. — Он разозлился и набросал на поле крестьянина камней! И когда крестьянин увидел это он сказал — «Слава Аматэрасу, что это камни. Если бы то был конский навоз, мое сердце просто лопнуло бы!».

— Конский навоз? Действительно это ужасно. — моргает химэ.

— … и тогда злой Тануки-сан всю ночь таскал на поле крестьянина конский навоз и удобрил его вне всякой меры, и у крестьянина вырос самый лучший урожай!

— Но почему? — хмурится Соно, позволяя накинуть ей на плечи накидку и просунуть руки в рукава. — Там же навоз!

— Навоз — это удобрение для растений. — поднимаю я палец вверх. — А крестьянин подарил Тануки большую бутыль сакэ, что он перегнал из излишков риса. И они жили долго и счастливо.

— Навоз полезен для растений?

— Порой я забываю, как вы все тут далеки от реалий жизни. — вздыхаю я. — Впрочем, и в этом есть свои плюсы, химэ. Впереди у вас столько удивительного. Вот и все, вы готовы к наступающему дню. Подождите чуток, я велю завтрак принести и на стол накрыть.

— Хорошо. — говорит химэ, я встаю и выхожу в коридор, где тут же сталкиваюсь с Бай Лин, эта девушка везде и повсюду, она склоняется в поклоне.

— Все уже готово. — говорит она, выпрямляясь. — Прикажете вносить?

Вытягиваю шею и вижу за ней стоящих в коридоре девушек из ее пятерки — первая держит столик, вторая — поднос с завтраком, третья — чайничек и набор чашек. Приподнимаю бровь. Как там сказала их начальница? «Мы девушки трудолюбивые и неприхотливые», так кажется? Нет, пока все отлично, пока они справляются так как и должна справляться хорошая прислуга — действуют раньше, чем хозяева подумают, предугадывая мысли и желания. Это и настораживает… или это снова моя паранойя говорит? Завести в павильоне дегустатора? Впрочем, без толку, Соно-химэ всю жизнь тут выживает за счет своей безобидности и потому что она как Неуловимый Джо — никому особо и не нужна. Если станет нужна — то никакие дегустаторы не спасут, я верю в человеческую целеустремленность и детерминизм, если уж кто-то хочет тебя убить — то обязательно убьет. Так что лучшая стратегия в таких случаях — это постараться не вызывать у окружающих такого желания. А уж если вызвала — то успеть раньше. Как там в заповедях — «поступи с ближним так раньше, чем он с тобой».

Отхожу в сторону, пропуская вереницу девушек с белыми кушаками, они проносятся мимо меня и быстро накрывают столик, ставят чайник с чашками и поднос с завтраком, склоняются в поклоне и тут же исчезают. Я ловлю Бай Лин за рукав, едва лишь она пытается исчезнуть вместе с ними.

— И вы не станете прислуживать за завтраком? — спрашиваю у нее я. Обычно служанки остаются.

— Этой недостойной показалось что так будет лучше. Ведь Госпожа Сан желает остаться с принцессой наедине. — наклоняет голову Бай Лин, выпрямляется и встречается со мной взглядом. В ее глазах мелькают веселые искорки. Вот паршивка.

Мы завтракаем вместе с химэ и я уже совсем собираюсь распорядиться поставить греть воду, потому что в ответ на «а давайте сходим в купальню» — химэ морщит носик, ну не нравится ей в общую купальню ходить, она предпочитает у себя в павильоне одна ванну принимать. Все еще не понимаю почему, в купальнях воды больше, там есть нагретые камни на которых так хорошо лежать, там есть умелые массажистки и прямо там могут множество косметических процедур сделать.

Но химэ против, так что в купальню я потом сама схожу, потому что могу себе позволить. Местные вообще на чистоте помешаны, особо рьяные могут в баню по три раза в день ходить и этим даже хвастаются… ну, учитывая, что они тут в двенадцати нарядах летом ходят ежедневное омовение становится суровой необходимостью. Так что я совсем уже собираюсь позвать Сору и распорядится насчет ванной для химэ, как к нам приходят гости. Какая-то служанка в темно-синем косодэ с белой накидкой поверх, постучалась в двери павильона и отказывается проходить внутрь, потому что ей «велено ждать ответа». Какого ответа? Ответа на письмо, разумеется. То самое что я отложила в сторону перед сном, потому что решила «подумать об том завтра». Вот и завтра наступило, а у меня в голове опилки. И сопелки и вопилки и все прочее, что сочиняю неплохо иногда. Но не сейчас.

Решив поговорить со служанкой чтобы та зазря, не торчала у дверей павильона, а прошла внутрь и хотя бы чаю попила, пока я буду над бумагой корпеть — я иду к выходу из павильона. Сбоку ко мне пристраивается все та же Бай Лин, у нее на поясе меч. Я кошусь на нее, думая о том, что в последнее время вокруг меня слишком много этой Бай Лин становится… и о чем она только думает?

— Негоже Госпоже Старшей Фрейлине Весенней Луны без сопровождения выходить. — говорит она в ответ на мой вопросительный взгляд. — Позвольте хотя бы этой недостойной сопровождать.

У входа в павильон, на вымощенной дорожке стоит девушка в темно-синем косодэ и белой накидке без рукавов поверх, она склонила голову, ожидая. Я приглашаю девушку внутрь, обещая чаю со сладостями и посидеть на мягких подушках пока будет ожидать, я и сама была служанкой совсем недавно и знаю каково это — весь день на ногах, пусть хоть отдохнет немного. Девушка отказывается, мотает опущенной головой и косится куда-то вбок, в кусты что растут рядом с дорожкой.

— Эй! Пст! Подойди сюда! — слышится из кустов. Бай Лин делает шаг вперед, ее рука ложится на рукоять меча. Но я уже узнала голос и качаю головой. Вот значит от кого было письмо, ну конечно. И вместо подписи — рисунок кисти для каллиграфии, напоминание об том самом дне, когда я стояла в беседке и мерзла, покрываясь пупырышками. Ему-то что от меня нужно?

— Господин Киехару. — говорю я, останавливаясь рядом с кустом. — Как же я рада вас видеть. Вы пришли за своей кистью?

— Вот еще! — возмущаются в кустах: — Что подарено, то подарено! Не будь я Киехару-но Киехара, славным потомком своего рода! Но не об этом речь! Ты почему меня игнорируешь, Кодама-сан⁈

— Игнорирую?

— Конечно! Я же вчера тебе письмо прислал и два часа в беседке ждал! Ты бессовестная!

— Ах, да… — теперь-то мне все понятно. Господин Киехару-но Киехара или как его зовут приятели — просто Кики, прислал мне письмо о встрече в той самой беседке, вот откуда «давно знакомая тропа» и «сосна устала ждать».

— Впрочем ладно! — пыхтят в кустах. — Ты уже придумала как?

— А? — не понимаю я. Мы с ним о чем-то договаривались?

— Как мне заслужить благосклонность Принцессы Весенней Луны⁈ Ты же должна была придумать!