Если и был такой человек, что искал булавку, а нашел червонец, так это, несомненно, мой добрый приятель, профессор Гибберн.

Я и прежде слыхал, что многие великие вещи изобретались совершенно нечаянно, но с профессором Гибберном произошло прямо что-то невероятное. Можно смело сказать, что его открытие перевернет вверх ногами всю нашу жизнь. А он, между тем, хотел только найти какие-нибудь возбуждающие капли, которые дали бы возможность обессиленным людям поспевать за торопливым веком.

Мне уже случалось неоднократно принять это новое снадобье, и, по-моему, будет лучше всего, если я подробно опишу его действие на мой организм. Из дальнейшего видно, какой богатой находкой окажется это средство для всех искателей новых ощущений.

Как многим небезызвестно, мы с профессором Гибберном – соседи по Фолкстону. Если память мне не изменяет, снимки с его портретов были помещены в журнал «Стрэнд» в конце 1899 года. Там он изображен в различные периоды своей жизни. Я не могу проверить это сейчас, так как журнал за этот год взят у меня кем-то на прочтение и до сих пор не возвращен, но читатель, может быть, помнит высокий лоб и необыкновенно длинные черные брови, которые придают его лицу что-то мефистофельское.

Он живет в очень милом особнячке, на Аппер-Сэндгейт-роуд. Такие особнячки, построенные в смешанном стиле, придают довольно причудливый характер западному концу этой улицы. Крыша у этого дома голландская, а портик мавританский; и за тем окном, которое выступает вперед, работает сам профессор. Там же мы часто курим и занимаемся болтовней. Он большой шутник, и к тому же ему приятно поговорить со мной о своих занятиях. Это один из тех людей, которые в беседе видят потребность: она помогает им работать.

И, таким образом, у меня была возможность шаг за шагом проследить созидание «Новейшего ускорителя». Хотя конечно, значительная часть экспериментальных работ производилась Гибберном не в Фолкстоне, а в шикарной новой лаборатории на Гауэр-стрит, рядом с госпиталем. Эту лабораторию он первый и обновил.

Как известно всем, или, по крайней мере, как известно людям интеллигентным, специальность Гибберна – ею он приобрел такую громкую и заслуженную репутацию среди физиологов, – действие лекарств на нервную систему. Снотворные, успокаивающие, анестезирующие средства – здесь, говорят, он не знает себе равных. В химии также он пользуется большим авторитетом и, по моим соображениям, в той путанице, которая царит теперь в науке по вопросам о клетке нервного узла и осевом волокне, он осветил немало темных мест, и многие его сведения в этой области останутся сокрыты для всех, покуда ему не заблагорассудится обнародовать их.

В последние годы он с особенным тщанием занимался вопросом о возбуждающих средствах и еще до открытия своего «Ускорителя» сделал в этой области много успехов. Благодаря ему медицина приобрела по крайней мере три укрепляющих средства, совершенно безвредных и имеющих громадную ценность во врачебной практике. В случаях истощения препарат, известный под именем «Сироп “Б” д-ра Гибберна», спас больше народу, чем любая спасательная лодка по всему морскому побережью.

– Но все эти пустячки меня уже не тешат! – сказал он мне как-то однажды, около года назад. – Все они имеют лишь частичное и местное влияние. Одни возбуждают сердце, оставляя мозг в первоначальной апатии; другие действуют на мозг, как шампанское, никак не влияя на нервное солнцесплетение, – но чего я добиваюсь и чего я, черт возьми, добьюсь – это такое средство, которое возбудит в вас все, которое сразу подымет вас всего с головы до пят и повысит все ваши силы в два… даже в три раза против обычной нормы. Да! Вот чего добиваюсь я теперь.

– Это будет чрезмерная трата сил, – заметил я.

– Ну да – и еще трата еды и всего такого… Вы подумайте только, в чем тут дело. Представьте себе пузырек, вот как этот, – он взял со стола зеленую склянку, – и в этом бесценном пузырьке заключена возможность думать вдвое скорее, вдвое скорее двигаться, вдвое скорее работать.

– Но разве так возможно?

– По-моему, да. А если нет, у меня пропал понапрасну целый год. Здесь у меня различные препараты гипофосфатов, и, кажется, они должны указывать, что нечто подобное… осуществимо… Пусть подействует только в полтора раза, – и то хорошо!

– И то хорошо! – согласился я.

– Если, скажем, вы политик, государственный человек, и у вас бездна дел, а время не терпит.

– Я бы тогда напоил этой штукой своего секретаря…

– И выиграли бы времени вдвое. Или возьмите себя: положим, вам надо закончить вашу книгу…

– Я всегда проклинаю тот день, когда начал ее, – отозвался я.

– Или вы – доктор. Заняты до смерти, а вам надо сесть и обдумать диагноз… Или адвокату… Или зубрите к экзамену…

– Прямой расчет таким господам дать десять целковых за каплю, – сказал я.

– Или, скажем, дуэль, – продолжал Гибберн, – и вам надо возможно скорее спустить курок – от этого зависит все.

– Или вот тоже, – подхватил я, – фехтование…

– Словом, вы видите, – сказал Гибберн, – это средство помогло бы во всем, а вреда от него никакого. Разве что на бесконечно малую степень оно приблизило бы вас к старости. Но зато ведь вы и проживаете вдвое, по сравнению с другими…

– Ну, на дуэли, – сказал я, раздумывая, – вряд ли это было бы честно…

– Это как порешат секунданты, – сказал Гибберн.

– И вы полагаете, – вернулся я к прежнему, – что такое снадобье возможно?

– Так же возможно… – сказал Гибберн и поглядел на улицу, где что-то зашумело и пронеслось, – так же возможно, как автомобиль. Собственно говоря…

Он умолк со значительным видом и негромко постучал по столу зеленым пузырьком.

– Мне сдается даже, что я такой состав знаю… Кое-чего я уже в этом отношении достиг.

По той нервной усмешке, с какою он произнес эти слова, я понял, до чего все это дорого для него. О своих опытах он заговаривал только тогда, когда они бывали близки к концу, – не иначе.

– Может быть, может быть… он вызовет энергии даже больше, чем вдвое…

– Это будет очень важная штука! – сказал я на всякий случай.

– Это будет, я думаю, очень важная штука.

Но все же, мне кажется, он тогда не совсем еще понимал, какая это в самом деле важная штука.

Я помню, мы не раз возвращались к этой теме. «Новейший ускоритель» – так назвал он свое снадобье, и с каждым разом в его словах слышалось все больше уверенности.

То он вдруг заговаривал о неожиданных физиологических последствиях, которые может вызвать этот состав, и при этом слегка омрачался; то, с нескрываемым корыстолюбием, принимался обсуждать со мною денежную сторону дела.

– Это великое изобретение, – говорил Гибберн, – великое и страшное. Я знаю, как много я даю миру, и, по-моему, я вправе ждать от него заслуженной благодарности. Достоинство науки своим чередом, но, по-моему, мне следует получить монополию на мое снадобье хотя бы лет на десять. Мне вовсе не нравится, что в конце концов в жизни все сливки достаются каким-то колбасникам.

Конечно, с течением времени мой интерес к новому изобретению не ослабевал. Я всегда имел в душе некоторую склонность к метафизике. Меня всегда увлекали различные парадоксы насчет времени и пространства, и теперь мне казалось, что Гибберн изобрел не что иное, как именно абсолютное ускорение жизни. Предположим, что человек станет принимать его капли регулярно: жизнь его сделается очень бурной и ускорится страшно; в одиннадцать лет он уже достигнет совершеннолетия, в двадцать пять лет он будет пожилой, а к тридцати годам у него начнется старческая дряблость.

Магия аптекарских капель всегда была для меня изумительна: вы можете сделать человека безумным или спокойным; невероятно сильным и бодрым или вялым, беспомощным и слабым; усилить эту страсть и ослабить ту – и все при посредстве капель; и вот появлялось новое чудо, еще одно, в этом арсенале пузырьков, готовых к услугам врачей.

Но все подобные мысли мало интересовали Гибберна: он слишком был поглощен технической стороной своего изобретения.

Седьмого или восьмого августа он сообщил мне, что осталась одна только дистилляция, которая и решит исход всего дела, а десятого я от него узнал, что все уже сделано и что «Новейший ускоритель» – есть осязаемая реальность. Я встретил его, идучи в Фолкстон, – насколько я помню, я шел тогда стричься, а он направлялся ко мне, чтобы поделиться со мной своей радостью. Я помню, как блестели у него глаза, а лицо раскраснелось, и уже тогда я заметил странную стремительность его походки.

– Готово! – закричал он и схватил меня за руку и заговорил быстро-быстро: – Совсем, совсем готово. Идем ко мне и посмотрим.

– Правда?

– Правда! – воскликнул он. – Просто не верится. Идем ко мне и посмотрим.

– И действует… вдвое?

– О, больше, гораздо больше… Мне даже самому страшно. Идем, и вы увидите! Отведайте его, попробуйте его! Самый чудесный в мире состав.

Он схватил меня за руку и зашагал с такой быстротой, что мне пришлось нестись вслед за ним чуть не вскачь. Мы поднялись на холм. Мимо проезжал какой-то шарабан, и, сколько там было народу, все обернулись и единодушно принялись пялить на нас глаза, как умеют пялить глаза только в шарабанах.

Стоял ясный и жаркий день, один из тех, которых так много в Фолкстоне, – когда каждая краска ярка невероятно и каждый контур так резок. Конечно, был легкий ветер, но как мог он при таком движении освежить меня?

Наконец я взмолился о пощаде.

– Разве я иду слишком скоро? – удивился Гибберн и, замедлив шаги, все же продолжал нестись как угорелый.

– Вы уж небось порядком выпили своего снадобья? – выговорил я, отдуваясь.

– Нет, – сказал он. – Разве что одну только капельку той воды, что осталась в чашке… когда я отмыл от нее все следы моего вещества. Вчера вечером я, правда, принял немного, но ведь, согласитесь, это уже древняя история.

– И оно действует… вдвое? – спросил я, весь в поту подбегая к его дому.

– В тысячу раз, во много тысяч раз! – выкрикнул Гибберн, распахивая настежь свои резные дубовые ворота.

– Фью! – сказал я и последовал за ним на крыльцо.

– Я даже и представить себе не могу, во сколько раз, – продолжал он, доставая ключ.

– И вы…

– Это бросает новый свет на физиологию нервной системы и переворачивает вверх ногами теорию зрительных ощущений!.. Одному небу известно, во сколько тысяч раз… Мы все это исследуем после; но раньше всего надо попробовать капли.

– Попробовать капли? – сказал я, поднимаясь по лестнице.

– Ну да! – сказал Гибберн уже из кабинета. – Вот они здесь, в этом маленьком зеленом пузырьке! Если только вам не страшно.

Я человек по природе осторожный, и смелость моя больше в теории. Мне действительно было страшно. Но заговорило тщеславие.

– Собственно говоря… – сказал я в замешательстве. – Вы утверждаете, что уже пробовали их.

– Да, пробовал, – сказал он, – и не правда ли, не похоже, чтоб они повредили мне?

Я опустился в кресло.

– Ну хорошо, я приму. На самый худой конец, мне больше не придется ходить стричься, а это, по-моему, гнуснейшая обязанность цивилизованного человека. Как вы принимали эти капли?

– На воде, – сказал Гибберн, взявшись рукой за графин.

Он остановился у письменного стола и внимательно посмотрел на меня. Его манеры сразу приобрели такой характер, как у врача-специалиста с Гарлей-стрит.

– Это очень странные капли, – сказал он.

Я махнул рукою.

– Я должен предупредить вас: перед тем как вы примете капли, закройте глаза и откройте их только через минуту или около того – с большой осторожностью. Наше зрение есть вопрос длины воздушных волн, а отнюдь не их обилия; но если глаза у вас будут открыты, то ваша сетчатка ощутит известный толчок, сопровождающийся головокружением и очень неприятным чувством. Закройте же глаза.

– Ладно, – сказал я. – Могу и закрыть.

– Во-вторых, сохраняйте полное спокойствие. Не вздумайте, например, дергаться. Вы можете получить здоровый ушиб. Помните, что ваш организм начнет работать во много тысяч раз быстрее обыкновенного. Сердце, легкие, мускулы, мозг, – решительно все, и вы проявите массу энергии, сами того не подозревая. Вам и в голову это не придет; ощущения у вас останутся прежние. Но только все вокруг как будто сразу замедлит ход во много тысяч раз и пойдет тише, чем прежде. И отсюда черт знает какие странные последствия.

– Господи! – сказал я. – И, значит, по-вашему…

– Вот вы сейчас увидите, – сказал он и взял мензурку. Потом бросил взгляд на стол перед собой. – Стаканы, – сказал он, – вода. Все готово! Не следует принимать слишком много для первого раза. – Драгоценная жидкость переливается из зеленого пузырька в мензурку. – Помните все, что я вам говорил, – повторяет Гибберн, наливая эту жидкость в стакан, точно таким же жестом, как итальянский лакей наливает виски. – Как можно крепче закройте глаза и соблюдайте полное спокойствие в течение двух минут.

Он прибавил воды по три чайные ложечки в каждый стакан.

– Кстати, – сказал он. – Не вздумайте ставить ваш стакан на стол. Продолжайте держать его в руке, а руку положите на колено. Вот! Именно так. А теперь…

Он поднял стакан.

– За «Новый ускоритель»! – сказал я.

– За «Новый ускоритель»! – отозвался он, и мы чокнулись, опорожнили стаканы, и я тотчас же закрыл глаза.

Вам известна эта пустота небытия, в которую погружаешься под влиянием «веселящего газа»! Не знаю, сколько времени я был именно в таком состоянии. Потом до меня донесся голос Гибберна; он приказывал мне проснуться. Я встряхнулся и открыл глаза.

Он где стоял, там и остался, и стакан по-прежнему был у него в руке. Одна только разница, что теперь это был пустой стакан.

– Ну? – сказал я.

– Ничего не чувствуете особенного?

– Ничего. Легкое возбуждение, пожалуй. И больше ничего.

– А звуки?

– Никаких звуков, – сказал я. – Полнейшая тишина. Только что-то стучит, как дождь, как будто все вещи оказались под дождем. Что это такое?

– Это звуки распались на свои элементы, – сказал он, – кажется, так, но поручиться я не могу.

Он поднял глаза на окно.

– Видали вы до сих пор, чтобы этаким манером занавеска прикреплялась к окну?

Я посмотрел на занавеску и увидел, что она как бы застыла и что уголок у нее как загнулся от ветра, так и остался.

– Не видал никогда, – сказал я. – Что за странность!

– А это? – сказал он и растопырил пальцы, в которых помещался стакан. Естественно, я не мог не мигнуть глазами, ожидая, что стакан разобьется. Но он даже не шевельнулся; он повис в воздухе – неподвижно.

– Вы, конечно, знаете, – сказал Гибберн, – падающий предмет делает в этих широтах в первую секунду шестнадцать футов. И этот стакан тоже делает шестнадцать футов в секунду. Но, понимаете ли, он еще не успел сделать и сотой доли секунды. Это может дать вам понятие о силе моего ускорителя.

Стакан медленно опускался. Он провел рукою вокруг стакана, над ним и под ним. Потом он взял его за донышко и тихонько поставил на стол.

– Ну что? – обратился он ко мне и засмеялся.

– Как будто ничего, – сказал я и начал медленно приподниматься на кресле.

Я чувствовал себя очень хорошо, и в голове у меня не было никакого потемнения. Но все во мне как-то страшно заторопилось. Мое сердце, например, делало тысячу ударов в секунду, и это не причиняло решительно никакого неудобства. Я глянул в окно. Какой-то велосипедист, застывший на одном месте, с застывшим облаком пыли позади, стремглав догонял какую-то бричку, которая тоже не двигалась ни на вершок. Я просто рот раскрыл от удивления пред этим невероятным зрелищем.

– Гибберн! – закричал я, – сколько времени действуют эти чертовские капли?

– Не имею ни малейшего понятия! – ответил он. – Когда я принял их прошлый раз, я пошел спать и проспал их. Говорю вам, мне стало страшно. Тогда это длилось несколько минут, так я соображаю, – хотя мне казалось, несколько часов. По-моему, это скоро должно проходить.

Я с гордостью заметил, что мне ничуть не страшно, – может быть, потому, что нас все-таки было двое.

– Почему бы нам не пойти гулять? – предложил я.

– В самом деле!

– Пусть поглядят на нас!

– Что вы! Что вы! Нас и не увидят! Мы понесемся быстрее, чем в сказке. Идем! Но как? В окно или в дверь?

И мы выбрали окно.

Я много читал о различных чудесах, я о многом мечтал и многое пережил сам, но из всего этого самым необычайным и диким событием всей моей жизни была, несомненно, эта краткая прогулка вместе с Гибберном по полям и лугам Фолкстона после принятия капель.

Мы пронеслись чрез резные дубовые ворота, вылетели на дорогу и тотчас же наше внимание было привлечено каким-то омнибусом, совершенно окаменевшим. Верхушки колес, лошадиные ноги, конец хлыста и нижняя челюсть возницы (он только что начал звать) – все это находилось хоть в каком-нибудь движении, но остальное в этом неуклюжем экипаже совершенно застыло.

И все – совершенно бесшумно. Сидящие там люди были, как статуи большого монумента, – кучер, кондуктор и одиннадцать человек пассажиров. Стало даже как-то неприятно, когда мы обошли это сооружение вокруг. Так же люди, как и мы, застыли, остановились в самых непринужденных позах, не докончив того или иного жеста.

Какая-то девушка и молодой человек делают друг другу глазки и в таком положении остались, как будто навеки. Женщина в развевающемся плаще ухватилась рукой за перила и навеки вперяет немигающий взор в окна Гиббернова дома. Какой-то мужчина закручивает свой ус, как будто он у него из воска, а другой протянул окостенелую руку вслед за улетающей шляпой.

Мы глядели на них, и смеялись над ними, и корчили им рожи, и, внезапно почувствовав к ним презрение, отвернулись от них и перед самым носом велосипедиста прошли по направлению к лугам.

– Господи! – воскликнул вдруг Гибберн, – глядите-ка туда!

Перед нами была пчела; она медленно перебирала крылышками в воздухе и двигалась со скоростью весьма ленивой улитки.

Итак, мы пришли на лужайку. Там началось уже сплошное безумие. Оркестр играл, очевидно, громко, но нам казалось, что он совсем затих, и у него было что-то вроде одышки, и он испускал последние вздохи, и вздохи эти переходили порою как бы в заглушенное тиканье каких-то чудовищных часов.

Люди застыли и стояли навытяжку – странные немые куклы, наделенные разумом, неустойчиво остановившиеся на одной ноге в тот момент, как шагали по травке. Проходя, я увидел небольшого пуделя; он повис в воздухе на половине прыжка, и я следил, как медленно он опускался на землю.

– Нет, вы посмотрите сюда! – воскликнул Гибберн, и мы оба остановились возле какого-то франта в белом полосатом костюме, в белых ботинках и в панаме; он слегка повернул голову и подмигивал двум разодетым дамам. Подмигивание, если исследовать его с таким тщанием, какое было доступно нам, – вещь весьма непривлекательная. Оно утрачивает всю свою лихость и бойкость, и тогда обнаруживается, что подмигивающий глаз закрывается не вполне плотно и что из-под опущенного века проглядывает нижняя часть глазного яблока и узенькая полоска белка.

– Отныне, – сказал я, – если Бог не отобьет у меня памяти, никому не буду подмигивать…

– А также и улыбаться, – подхватил Гибберн, разглядывая зубы улыбающейся дамы.

– Однако ужасно жарко! – сказал я. – Пойдемте-ка тише.

– Ну вот! – отозвался Гибберн.

Мы понеслись мимо садовых скамеек у дорожки. Многие из сидевших там казались почти естественными, но больно было смотреть на военных музыкантов, застывших во время игры. Какой-то краснощекий маленький господин застыл как раз в то мгновение, когда делал нечеловеческие усилия сложить на ветру газету. По многим признакам, все эти застывшие люди сидели на ветру, но для нас этого ветра не существовало. Мы выбрались оттуда и отошли от толпы в сторонку и стали издали наблюдать ее.

Разглядывать все это множество людей, вдруг остолбеневших и сделавшихся как бы из воска, было до жуткости удивительно. Конечно, это глупо, – но я весь был преисполнен тогда каким-то необъяснимым чувством радости и собственного превосходства. Подумайте только! Все, что было сказано, подумано, сделано мною с той поры, как это вещество проникло в мой организм, – было одним лишь мгновением ока для всех этих людей и для всей вселенной.

– «Новейший ускоритель»… – начал было я, но Гибберн перебил меня:

– Эта проклятая старуха! – сказал он.

– Какая старуха?

– Моя соседка, – сказал Гибберн. – Вот ее любимая болонка; она вечно тявкает. Нет, искушение слишком сильно!..

Временами у Гибберна появляется что-то мальчишеское. Он действует под первым впечатлением. Не успел я слова сказать, он уже бросился вперед, выхватил эту собачонку из видимого мира и со всех ног понесся с нею на Фолкстонскую скалу. Это было так необычайно. Животное даже не пискнуло, не стало вырываться, не выказало ни малейших признаков жизни. Оно словно окаменело в позе глубокого сна, и Гибберн держал его за шею, как будто оно было деревянное.

– Гибберн! – закричал я. – Что вы делаете? – Но тотчас же я перебил самого себя: – Если вы не остановитесь, – крикнул я, – ваше платье загорится. Ваши парусиновые брюки уже начинают тлеть.

Он хлопнул себя по бедру и в нерешительности остановился.

– Гибберн! – воскликнул я, настигая его. – Перестаньте. Температура слишком высока. Мы бегаем слишком быстро. От двух до трех миль в секунду. Подумайте: трение воздуха.

– Что? – переспросил он, взглянув на собачку.

– Трение воздуха! – заорал я. – Трение воздуха. Слишком быстро движемся. Как метеорит. Слишком жарко. Гибберн, Гибберн! Я весь в поту, и все тело зудит. Вы видите, люди зашевелились. По-моему, действие капель кончается. Оставьте же собаку!

– А? – сказал он.

– Действие капель проходит, – повторил я. – Мы разгорячены, и действие капель проходит. Я весь промок, весь в поту.

Он поглядел на меня, потом на оркестр, у которого одышка как будто участилась.

Потом сильным взмахом руки он швырнул собачонку прочь, и та медленно закружилась в воздухе и, все еще неживая, повисла над сомкнувшимися зонтиками мирно беседующих людей. Гибберн ухватил меня за локоть.

– Черт! – воскликнул он. – Кажется, вы правы. Страшная усталость и… О да: вон у того человека зашевелился носовой платок. Вполне очевидно. Нам надо отсюда убираться – и поскорее.

Но, может быть, к нашему счастью, мы не могли убраться оттуда с достаточной быстротой. Нам пришлось бы бежать, а если бы мы побежали, то нас охватило бы пламенем. Для меня нет никаких сомнений, что нас охватило бы пламенем. Мы и не подумали об этом – но чуть мы только пустились бежать, как действие капель прекратилось. Это произошло в бесконечно малую часть секунды… Действие «Новейшего ускорителя» кончилось: как будто опустили занавес. Я услышал тревожный голос Гибберна:

– Садитесь! – и хлопнулся на траву у края дороги, и вскрикнул от обжога. И по сию пору на том месте, где я присел, осталась, полоска выжженной травы.

И тут мне показалось, что все сбросило с себя оцепенение: разрозненные вздохи оркестра слились и снова послышалась музыка, каждый гуляющий коснулся наконец ногою земли и пошел своим путем, флаги захлопали, улыбки завершились речами, мигающий кончил подмигивать и с довольным видом продолжал прогулку, а все сидевшие под деревьями зашевелились и заговорили.

Вселенная ожила снова и перестала отставать от нас, или, вернее, мы перестали обгонять вселенную. Мы чувствовали себя так, как будто из быстрого поезда сразу вышли на станцию. Сперва все предметы закружились пред нами, и меня даже немного стошнило, как от морской болезни. Этим все кончилось. Маленькая собачонка, которая, казалось, на минуту повисла в воздухе, наконец упала – с большой быстротой – прямо в зонтик какой-то даме.

Это и послужило нашему спасению.

Только какой-то дородный старик с больными ногами увидал нас и завозился в своем кресле и долго потом поглядывал в нашу сторону с величайшей подозрительностью и наконец заметил что-то по нашему адресу сопровождавшей его сиделке. Больше, кажется, ни одна душа не видала, как внезапно мы здесь появились. Скоро мы перестали дымиться, хотя трава подо мною все еще жгла.

Всеобщее внимание было отвлечено в другую сторону. И даже общественный оркестр так засмотрелся, что впервые за все свое существование сбился с такта и стал фальшивить. Всех изумило, что какой-то откормленный пес, мирно дремавший у восточной стены павильона, вдруг был переброшен неизвестной силой на запад и полетел прямо на зонтик какой-то даме; у этого пса от необычайной быстроты полета шерсть оказалась слегка опаленной.

Все вскочили, одни налетели на других, опрокинули вверх ногами скамейки, прибежал городовой.

Не знаю, чем кончилось: мы слишком были озабочены, как бы самим выпутаться из этого дела и вдобавок всячески старались убраться поскорее от больного старика: чего доброго, еще пристанет с расспросами.

И чуть мы немного остыли, и шум в голове прошел, – мы встали и, обойдя толпу, вернулись на прежнюю дорогу, чтобы выйти к дому Гибберна.

За скамьями и креслами на этой лужайке наблюдают какие-то служители. На фуражке у каждого значится: «надзиратель». И я издали совершенно ясно слышал, при всей суматохе, как господин, сидевший рядом с той дамой, у которой пострадал от собачки зонтик, распекал такого «надзирателя» и, осыпая его незаслуженными ругательствами, громко вопрошал:

– Если собаку швырнули не вы, то кто же тогда, спрашивается?

Движение и звук вернулись к нам так внезапно, что я даже упустил сделать свои наблюдения, со всею точностью и обстоятельностью, какие так желательны в этих случаях. Кроме того, надо было позаботиться и о себе: наше платье все еще жгло нас порядком, а белые брюки Гибберна спереди были совсем опалены и стали бурого цвета.

Так что на обратном пути мне было не до научных наблюдений. Пчелы, конечно, я уже не нашел. Я думал найти того велосипедиста, но, когда мы вышли на Сэндгейт-роуд, он уже скрылся из виду, а может быть, и омнибус заслонил его от нас. Самый же омнибус трясся тут перед нами, невдалеке от ближайшей церкви, и теперь все пассажиры ожили и двигались, как всегда.

Только одно удалось нам заметить: подоконник, куда мы становились ногами, прыгая из окна, был слегка прожжен в тех местах; а на тропинке от наших ног остались необычайно глубокие следы.

Так «Новейший ускоритель» был впервые испробован мною. В сущности говоря, мы пробежали все это пространство и столько наговорили и столько сделали в течение одной секунды. Мы прожили полчаса за то время, что оркестр взял две ноты. Но у нас было такое впечатление, будто весь мир приостановился на время, чтобы нам было удобнее сделать ему смотр. Принимая во внимание все обстоятельства дела и, главным образом, ту стремительность, с которой мы вели себя за пределами дома, нужно признать, что все могло окончиться для нас значительно хуже, и Гибберну предстоит еще многое исправить в своем «Ускорителе»; только тогда этот препарат станет пригодным для всеобщего употребления; но в действии его уже не может быть никаких сомнений.

После первого смелого опыта Гибберн устремил все внимание на то, чтобы урегулировать силу этих капель, и мне приходилось не раз принимать различные дозы под его наблюдением. Он давал мне их, меняя пропорции, без малейших дурных результатов. Но должен сознаться, что, приняв его капель, я уже не решался выходить на улицу.

Считаю нелишним упомянуть, что и весь этот рассказ написан мною под действием снадобья профессора Гибберна; он написан весь в один присест, без перерыва: я отрывался только для нескольких глотков шоколада. Начал я его писать в 6 часов 25 минут, а теперь, по моим часам, на одну минуту больше половины седьмого. Никакими словами нельзя достаточно выразить, как удобно это средство, чтобы исполнить длинную и трудную работу, даже если у тебя совсем нет досуга.

Гибберн занят теперь изысканием количественной зависимости между той или иной дозой его «Ускорителя» и тем или иным организмом. В противовес этому составу он надеется изобрести соответствующий «Замедлитель», чтобы, по желанию, ослаблять его чрезмерное действие.

Этот «Замедлитель» будет обладать свойствами, прямо противоположными свойствам «Ускорителя»; если пациент примет его отдельно от того препарата, то у него явится возможность растянуть несколько секунд своего времени и обнять ими целый ряд часов и, таким образом, окоченеть в бездействии и в апатии, застыть наподобие ледника посреди самой бурной и разжигающей обстановки.

Оба препарата вместе должны произвести революцию в культурной жизни человечества. Здесь начало того освобождения от Оков Времени, о которых писал Карлейль. Если «Ускоритель» поможет нам сосредоточиваться со страшной силой на каком-нибудь моменте нашей жизни, требующем наивысшего подъема энергии, то «Замедлитель» обеспечит нам полное спокойствие в самых мучительных, тягучих и скучных обстоятельствах.

Может быть, я слишком преувеличиваю значение «Замедлителя», который пока что еще не изобретен, но в отношении «Ускорителя» не может быть никаких сомнений. Он поступит в продажу в один из ближайших месяцев, как только удастся придать ему такую форму, чтобы публике удобнее было с ним обращаться.

Его можно будет достать в любой аптеке и в любом аптекарском магазине, он будет продаваться в маленьких зеленых бутылочках, по довольно высокой цене, но цена эта не покажется чрезмерной, если принять во внимание его высокие качества. «Нервный ускоритель д-ра Гибберна» – так он будет называться, и Гибберн питает надежду, что у него будет возможность выпустить его на рынок сразу в трех различных видах: в 200 градусов, в 900 и в 2000, что и будет обозначено соответственными ярлычками: оранжевым, розовым и белым.

Когда этот «Ускоритель» станет доступен большой публике, то, конечно, могут возникнуть разные нежелательные последствия. Может быть, он облегчит даже преступления и при его содействии преступнику легко будет укрыться в какую-нибудь дыру времени. Как и всякое сильнодействующее средство, «Ускоритель» может быть употреблен во зло. Но мы с Гибберном обсудили этот вопрос всесторонне и пришли к выводу, что это дело судебной медицины и к нам никакого касательства не имеет.

Наше дело – изготовлять и продавать «Ускоритель», а что из этого выйдет, мы посмотрим.