– Не всякому довелось побыть богом, – сказал загорелый человек. – А мне довелось. Чего только со мной не бывало!

Мне показалось, что он решил до меня снизойти.

– Уж выше некуда, так? – спросил загорелый. – Я один из тех, кого спасли с «Покорителя морей». Просто чума, как летит время! Двадцать лет уж минуло. Вы навряд ли помните про «Покорителя морей»?

Что-то знакомое, подумал я, стараясь вспомнить, когда и где я об этом читал.

– «Покоритель морей»? – переспросил я, напрягая память. – Что-то насчет золотого песка, но точно…

– Он самый, – перебил меня он. – Хотели скрыться от пиратов, им тогда еще хвост не прикрутили, вот и свернули почем зря в тот гадкий проливчик. А там и вулканы, и берега скалистые. Возле Суны полно мест, где надо держать ухо востро, не то на что-нибудь живо напорешься. Вот этот «Покоритель» и затонул, не успели там разобраться, что к чему, а глубина-то – двадцать морских саженей. А на борту, между прочим, – на пятьдесят тысяч фунтов золота, и песка, и в слитках, такой прошел слух.

– В живых кто-то остался?

– Трое.

– Вспомнил, – сказал я. – Была какая-то команда спасателей…

При слове «спасатели» загорелый разразился такой отборной бранью, что я оторопел. Он еще поругался, но уже менее оригинально, а потом словно дернул себя за язык.

– Не сдержался, – извинился он. – Но как услышу про спасателей…

Он наклонился поближе.

– Я тоже был в деле, – сообщил он. – Хотел, видишь ли, разбогатеть, а вместо этого стал богом. Тут ведь такое дело… Быть богом – это тебе не фунт изюма, – добавил он и какое-то время изменялся краткими, но не раскрывающими сути образами. Наконец он продолжил рассказ: – Значит, был я, матрос Джейкобс да еще Олвейз, помощник капитана с «Покорителя морей». Он-то и заварил всю кашу. Как сейчас помню: гребем мы в судовой шлюпке, тут он и подкинул эту идею, да так, что она нам сразу в душу запала. Он вообще был мастак на всякие затеи. «Там на борту сорок тысяч фунтов, – сказал он тогда, – а где посудина затонула, знаю я один». Тут любой соблазнится, ясное дело. Олвейз у нас был за старшего с самого начала. Договорился с братьями Сандерс, у них была своя шхуна, «Гордость Баньи», купил подержанный водолазный костюм, с аппаратом для сжатого воздуха, так что и насос не нужен. Он бы и сам с нами нырял, да только ему дурно становилось на глубине. А настоящих спасателей он надул, сварганил для них фальшивую карту, вот они и искали вчерашний день возле Старр-Рейса, в ста двадцати милях отсюда.

А мы на нашей шхуне были счастливы до чертиков, веселились, пили, надежд полные карманы. Ведь дело-то – легче не придумаешь, проще пареной репы, как говорят бывалые парни – «верняк». Мы только ржали до упаду над настоящими спасателями, так что бока начали болеть, мол, как там они промышляют, – эти бедолаги взялись за дело на два дня раньше нас. Мы все толклись в каюте Сандерсов, занятная собралась команда: все из старшего состава, ни одного матроса, и тут же стоит и ждет своей очереди этот водолазный скафандр. Молодой Сандерс был смешливый малый, а на это чудище и правда без смеха смотреть было нельзя – голова толстенная, и пялится своими зенками. Ну, тут младший Сандерс нас повеселил. Назвал его Джимми Лупоглазый и давай с ним беседовать по-человечьи. Спросил, женат ли он, как поживает миссис Лупоглазая, как дела у маленьких Лупоглазиков. Тут любой со смеху лопнет. Каждый божий день мы пили за здоровье Джимми Лупоглазого, отвинчивали ему глаз и вливали туда стакан рома, и скоро вместо мерзкого резинового запаха от него уже шел благородный аромат, как от бочки. Эх, веселое было времечко, доложу я вам! Бедолаги, мы и думать не думали, какие приключения выпадут на нашу долю.

Мы решили, что спешить – только дело портить, и целый день тихонько подбирались к месту, где затонул «Покоритель морей»; оно было как раз между двух побитых штормами серых скал – это выпирала из воды застывшая лава. Чтобы ни на что не напороться, мы бросили якорь в безопасном месте, за полмили оттуда, и давай ругаться – кто останется на борту? А «Покоритель» – вот он, лежит на дне, даже не перевернулся, сквозь толщу воды видны верхушки мачт. Спорили мы, спорили, а кончилось тем, что в шлюпку забрались все. В пятницу утром, когда день только занялся, я надел скафандр и нырнул под воду.

Вот была картинка, доложу я вам! Так и стоит перед глазами! В утреннем свете все выглядело как-то чудно. Кто в тропиках не бывал, думает, там, куда ни глянь, плоский берег, пальмы, да волны набегают на берег. Как бы не так! В том месте, к примеру, все было иначе. Не просто скалы, подточенные волнами, а какие-то громадные изогнутые насыпи, будто горы шлака лежат у сталелитейного завода, а ниже – зеленая слизь, качаются там и сям колючие кусты, вода спокойная, прозрачная, что твое стекло, тускло отливает серо-черным, и в ней замерли огромные красно-бурые водоросли, а среди них шныряет и ползает какая-то живность. А вдалеке, за впадинами, мелкими водоемами и серыми отвалами, на склоне горы – лес, природа все равно берет свое, хотя лава все выжгла и превратила в пепел. На другом склоне тоже лес, там дыбится – как его звать? – амбитеатр из черно-рыжего вулканического пепла, а аккурат посредине этой красоты – море, что-то вроде бухты.

А утро совсем раннее, все вокруг как в дымке, вокруг – ни души, куда вдоль пролива ни посмотри. Только наша «Гордость Баньи» притулилась у шишковатых скал ближе к открытому морю… Ни души, – повторил он и, помолчав, продолжил: – Откуда они взялись, бог весть. Мы и не думали про осторожность, вокруг-то никого, бедняга Сандерс, который младший, даже давай песню горланить. Я влез в костюм Джимми Лупоглазого, осталось шлем надеть. «Ты полегче, – говорит Олвейз, – видишь, мачта торчит». Глянул я на судно, подхватил шлем и чуть не вывалился за борт – старший Сандерс решил развернуться. Задраили мне стекла, все сделали как положено, я закрыл клапан в поясе, чтобы легче погружаться, – и прыг в воду, ногами вперед, лесенки у нас не было. Шлюпку качнуло, все смотрят в воду мне вслед, вот моя голова исчезла во мраке и в водорослях, окружавших мачту. Даже самый осмотрительный парень в мире не станет озираться по сторонам, когда вокруг такая тишина. Людьми и не пахло.

Скажу честно, ныряльщик из меня никакой. Да и остальные были не лучше. Сколько мы с этим скафандром возились, дабы понять что и как. А на глубину я вообще нырял впервые. Ощущение, доложу вам, не из приятных. В ушах адская боль. Знаете, так бывает, когда зевнешь или чихнешь – и в ухо стреляет, только тут раз в десять хуже. А башка трещит, раскалывается, точно грипп подхватил. Да и легким, и другим органам тоже несладко. Вроде идешь вниз, а кажется, что вверх, да так и несет дальше. Задрать голову и глянуть, что там над тобой, не можешь, под ноги тоже не посмотришь, а чуть согнешься, сразу что-то заболит. Чем глубже, тем мрак гуще, а на дне и так все черным-черно, пепел да ил. Будто из рассвета тебя несет обратно в ночь.

Из тьмы призраком выплыла мачта, за ней стайки рыбешек, потом захлюпали красные водоросли, и тут – бац! – это я глухо стукнулся о палубу «Покорителя морей». Рыбки, что кормились мертвецами, взлетели надо мной, словно рой мух с кучи мусора в летнюю пору. Я повернул краник, пустил сжатый воздух – в скафандре душновато, да и резиной воняет, несмотря на ром, – стараюсь прийти в себя. Оказалось, что на дне прохладно, и дышать стало не так трудно.

Мне полегчало, и я начал глазеть по сторонам. Вот уж зрелище! Свет необычный, сумеречный, с красноватым отливом – это водоросли длинными лентами облепили корабль с обеих сторон. А где-то над головой – лунная с зеленым отблеском синева. Палуба «Покорителя морей» цела, разве что чуток накренилась на правый борт, покоится в темноте между водорослями, на ней только обломки мачт – был сильный удар о дно, – а дальше к носу вообще не видно ни зги. Покойников на палубе нет, наверное, тела застряли в водорослях. Потом, в каютах, я наткнулся на два скелета, там их смерть и застигла. Чудно было стоять там на палубе и потихоньку разбираться, что к чему. Возле этих поручней я, бывало, курил звездными вечерами, а в этом углу пожилой господин из Сиднея флиртовал с нашей пассажиркой-вдовушкой. Приятно было на них смотреть, всего-то месяц назад, а теперь их мясом даже крабика не покормишь.

Пофилософствовать я любил всегда и, скажу честно, провел в таких мыслях добрые пять минут, а уж потом спустился вниз – где оно, это чертово золото? Такого дела враз не сделать, я шарил по большей части в кромешной тьме, на лестнице сбивали с толку какие-то голубые отблески. И что-то вокруг меня двигалось, невесть что ткнулось в мое стекло, ущипнуло за ногу. Крабы, наверное. Всю эту плавучую непонятную дребедень я отгонял легкими пинками, потом нагнулся и подобрал какой-то стержень, бугры с шипами. Как думаете, что это было? Спинной хребет! Правду сказать, к виду костей я всегда был равнодушен. Перед тем как мне нырять, мы все подробно обсудили, а Олвейз точно знал, где припрятано золотишко. И я его вскорости нашел! Приподнял сундук с одного угла, на дюйм или около того.

Он сделал паузу.

– Приподнял, – продолжил он. – Самую малость, вот так! Чистого золота на сорок тысяч фунтов! Золото! Я в своем шлеме прямо заорал от радости, даже в ушах зазвенело. А меня уже измучила духота, да и просто усталость, я проторчал под водой минут двадцать пять, а то и больше, и решил: с меня достаточно. Я снова добрел до лестницы, поднялся наверх и, едва глаза оказались вровень с палубой, вижу – здоровенный крабище! Он в панике отпрыгнул и улепетнул куда-то в сторону. Так и меня напугал. Вылез я на палубу, прикрутил клапан за шлемом: воздух скопится – и меня вынесет на поверхность. Вдруг сверху что-то захлопало, будто веслом лупят по воде, но я и головы не поднял. Решил, это наши сигналят, мол, дуй наверх.

Тут вижу, мимо меня что-то летит, тяжелое, врезалось в доску и трясется. Пригляделся я – это же тесак молодого Сандерса! Что мне было думать? Выронил, наверное, дурень, запросто мог меня ранить! В общем, всплываю навстречу дневному свету. Уже добрался до верхушки мачты «Покорителя морей» – вдруг: бух! Что-то стукнуло меня прямо в воде, и прямо перед моим шлемом – башмак! Тут еще какая-то жуть на меня навалилась, отчаянно трепыхаясь. Прижало меня сверху, уж не знаю что, вертится надо мной да крутится. Я подумал было, что это осьминог или что-то вроде того, – но нет, вижу башмак! Осьминоги башмаки не носят. Все это мелькнуло в долю секунды. Меня снова потянуло вниз, я вскинул руки, чтобы удержаться, – и тут вся эта тяжесть соскользнула с меня и улетела ко дну, а меня, само собой, потащило на поверхность…

Он помолчал.

– Вижу голое черное плечо, а за ним – лицо молодого Сандерса, шею ему проткнуло копье, а изо рта и раны будто струйки вылетают, розово-дымчатые, это же в воде. Два тела сцепились, сплелись в клубок, ни один другого не отпустит – так оба и пошли ко дну. Тут мой шлем снова брякнулся обо что-то, да так, что едва не раскололся. Оказалось, это борт каноэ, а в нем – черномазые! Черномазые! Две лодки битком.

Здорово, да? Тут за борт летит Олвейз, из него тоже торчат три копья. А эти туземцы, три или четыре пары ног, баламутят воду вокруг меня. Не скажу, что я все хорошо видел, но суть понял сразу, резко крутанул мой клапан – пузырьки так и вылетели – и помчался вслед за беднягой Олвейзом. Конечно, я перепугался. Сандерс со своим черномазым все еще бились из последних сил, но их уже снова несло к поверхности, а я за несколько секунд вернулся в полумрак палубы «Покорителя морей».

Вот, думаю, незадача, просто чума! Черномазые? Какой у меня выбор? Внизу задохнешься, вверху зарежут, вот и весь выбор. Я понятия не имел, насколько мне хватит воздуха, но под водой разве отсидишься? Мало того что я попал в такую передрягу, так еще и духота, и голова как с перепоя. Про безобразных дикарей, этих грязных папуасов, мы и думать не думали. Всплывать прямо здесь – смерти подобно, но делать что-то надо. Я не мешкая перевалился за борт, попал прямо в водоросли и сиганул сквозь тьму. Остановился только раз, встал на колени: поправить шлем да глянуть наверх. Над головой – до жути яркая зеленая голубизна, два каноэ, между ними наша шлюпка, плавают, совсем мелкие, где-то вдалеке, будто корявая буква «Н». Смотрю я туда, а в горле ком: три лодчонки мирно себе покачиваются, это как понимать?

Наверное, десять минут, что я тыкался в этой кромешной тьме, были самыми жуткими в моей жизни – давление кошмарное, будто тебя зарыли в песок, в груди боль, вонь такая, что вот-вот вывернет наизнанку, а вместо воздуха – запах рома и резины. Просто чума! Вдруг чувствую, дно под ногами круто вверх уходит. Поднял я снова голову – посмотреть, видны ли каноэ со шлюпкой, – и иду себе дальше. Замер, когда воды надо мной было не больше фута, хотел разглядеть, куда меня ноги несут, но, ясное дело, только и увидел, что отражение дна. Ринулся я вперед и будто пробил головой зеркало. Высунулся из воды и вижу отмель, а за ней – лес. Огляделся, но ни туземцев, ни нашей шхуны нет – их укрывала груда вздыбленной лавы. Внутренний голос – что же я за дурак такой! – велел мне бежать к лесу. Шлем я не снял, только приоткрыл одну из глазниц, продышался и вышел из воды. А воздух на вкус чистый, легкий – с ума сойти!

Ясное дело, когда у тебя в подошвах свинца на четыре дюйма, на голове медный бугор с футбольный мяч, а сам ты тридцать пять минут проторчал под водой, рекорд по бегу не поставишь. Вот я и плелся, как крестьянин за плугом. На полпути к перелеску вижу: с десяток черномазых, если не больше, вышли на опушку и пялятся на меня, разинув рты.

Застыл я как вкопанный – эх, во всем Лондоне такого дурака не сыскать! Рвануть назад к воде – шансов не больше, чем у перевернутой черепахи. Закрутил я свое оконце, чтобы руки освободить, стою и жду их. А что еще делать?

Вижу, они совсем ко мне не спешат. Ага, думаю, вот в чем дело! Джимми Лупоглазый, говорю себе, это они, красавчик, на тебя загляделись. В голове от всех этих страстей слегка шумело, да и чертово давление сменилось. «Чего уставились? – сказал я, словно дикари могли меня услышать. – Не знаете, кто к вам пожаловал? Вы такого точно в жизни не видели». Завинтил я выпускной клапан и пустил сжатый воздух из поясного устройства – пока не раздулся почище любой лягушки. Вот тут я их ошарашил! Они и шага сделать не посмели. Вижу, один, а потом и другие – хлоп на четвереньки. Не могут взять в голову, что я за птица, вот и решили на всякий случай быть повежливее – а что, очень мудро и разумно с их стороны. Я прикинул: может, попятиться к морю да и сбежать от них? Потом понял – нет, так не спастись. Шаг назад сделаю – тут меня и сцапают. Думаю, была не была! И с отчаяния затопал прямо к ним по песку, тяжелой поступью, с важностью машу им вспухшими руками. А сам трясусь от страха.

Но если вид чудной, в трудную минуту это только на пользу – это я и раньше знал, и теперь скажу. Мы уже в семь лет знаем, что такое водолазный костюм, а представляете, как такая штука сбивает с толку темного дикаря? Несколько черномазых кинулись наутек, другие давай биться лбами о землю. А я медленно и важно двигаюсь на них, вид у меня, может, и дурацкий, но марку держу, как слесарь на подряде. Ясно, что они меня приняли за какое-то небывалое чудо.

Вдруг один из них как подпрыгнет – и давай пальцем тыкать, руками мне махать, вижу, остальные то на меня смотрят, то на море. И что еще они там нашли? Повернулся я медленно, с достоинством, – из-за мыса выплывает несчастная «Гордость Баньи», да не сама, а два каноэ тянут ее на буксире. Тут мне совсем худо стало. Видать, они ждали от меня какого-то одобрения, ну, я и взмахнул невнятно руками пару раз. Потом повернулся и снова затопал к деревьям. Помнится, иду и вовсю молюсь, повторяю как чокнутый: «Господи, помилуй и спаси! Господи, помилуй и спаси!» Это только круглый дурак опасности не боится да ржет над молитвой.

Но эти черномазые меня просто так отпускать не собирались. Давай вокруг меня приплясывать, поклоны бить, а сами вроде бы ведут меня к тропе между деревьев. Уж не знаю, за кого они меня приняли, ясно, что не за британского подданного, а уж я в ту минуту, кажется, был готов это подданство выкинуть куда подальше.

Не поверите – разве что вы знаете повадки дикарей, – но эти необразованные бестолковые бедолаги потащили меня к побитому ветрами черному камню – познакомить со своим идолом. Я к тому времени уже смекнул, до чего они темные, и, едва завидев этого божка, живо сообразил, в какую игру играть. Завыл баритоном: «У-у-у, у-у-у», выл долго и на одной ноте, потом снова замахал руками, медленно, торжественно уложил их статую на бок и уселся верхом. Присесть мне давно хотелось, ведь скафандр – наряд для тропиков не самый подходящий. Или, если по-другому, уж больно бросается в глаза. Короче, сел на их идола и сижу. Они поначалу просто обалдели, а через минуту, вижу, что-то скумекали и давай бить мне челом. Ну, скажу вам, от такого оборота мне полегчало, хотя плечи и ноги ныли нещадно.

Правда, одно меня тревожило: те, которые в каноэ, – они-то что подумают, когда вернутся? Они вполне могли видеть меня в шлюпке, когда я еще не нырнул и сидел без шлема. А если они из кустов следили за нами с ночи? Тут же выведут на чистую воду. Я весь извелся, думаю, вот попал как кур во щи. Так и страдал, пока не вернулась эта веселая гвардия.

Но они все приняли за чистую монету, как и вся их чертова деревня. Видно, это потому, что я просидел истуканом, как сидячие египетские статуи, часов, наверное, двенадцать – пока сил хватило. По крайней мере, как ни крути, с этой работой я справился. Не представляете, каково это – ведь жара, да и воняет жутко. А им и невдомек, что внутри – живой человек! Я был для них каким-то кожаным великим чудо-идолом, который им на радость явился из воды. Как я все это вытерпел? Упадок сил! Жарища! Спертый воздух! Вонь от резины и рома! Да еще эта шатия вовсю суетится! Положили прямо передо мной кусок лавы, вывалили на нее какую-то кровавую мерзость и развели костер, запах хоть помирай, а это объедки с их звериного пиршества – и вот жгут весь этот ужас в мою честь. В животе у меня здорово урчало, но тут я понял, как боги обходятся без еды: от этих паленых жертвоприношений аппетит кто хочешь потеряет. Дикари притащили много всякой всячины с нашей шхуны. Тут я обрадовался – среди прочего вижу пневматический насос для нагнетания воздуха. Потом эти парни с девицами собрались вокруг меня в кружок – и давай плясать похабные танцы. Надо же, как по-разному разные народы уважение выказывают! Будь у меня под рукой топорик, я бы многих из них порешил, прямо взбесили! И все это время я сижу, как мумия, – а что делать? Наконец, когда пришла ночь и, надо полагать, им в этом обнесенном плетнем святом месте стало темно, а дикари, знаете ли, темноты боятся, я давай мычать; тогда они снаружи развели большие костры и дали мне передохнуть во мраке моей хижины; тут уж я мог открутить мои оконца и все обдумать, не скрывая, насколько мне худо. Господи! Как же мне было худо!

Я совсем ослаб, изголодался, а мысли метались, как жук на булавке, – суеты до черта, а толку никакого. Так и носились по кругу. Парней, конечно, жалко, им только и дела, что в стельку напиться, но такой судьбы даже они не заслуживали, перед глазами все еще стоит молодой Сандерс с копьем, торчащим из шеи. А сокровище ведь так и лежит в «Покорителе морей», надо до него добраться и перепрятать в надежное место, а уж потом вернуться и забрать. И еще загвоздка – где взять еду? В общем, в голове полный хаос. А показать им знаками, что хочу есть, опасно – это будет слишком по-человечьи. Так и просидел без маковой росинки во рту до самого рассвета. В деревне все затихло, мне стало совсем невтерпеж, я поднялся и нашел в миске что-то вроде артишоков да еще кислое молоко. Подкрепился, а что осталось, положил отдельно рядом с другими подношениями, как бы намекнул им на свои вкусы. Утром они пришли на молитву, а я сижу себе недвижно и величаво, прямо на их прежнем божестве, с утра точно такой, каким был вечером. Прислонился спиной к столбу посреди хижины, можно сказать, сижу и сплю. Так я и стал богом у этих варваров – понятное дело, богом понарошку; конечно, это чистой воды богохульство, да иногда выбирать не приходится.

Не хочу сказать, что бог из меня вышел, каких свет не видывал, но что есть, то есть: пока я был у них богом, удача им так и перла. Нет, я себя вовсе не выпячиваю. Но они свели счеты с другим племенем – каких только приношений за это не натаскали, хотя к чему они мне? – рыбы наловили, как никогда, да и урожай собрали небывалый. Ну и шхуну, что им досталась, они тоже считали моей заслугой. Для новичка такой послужной список – совсем неплохо. Хотите верьте, хотите нет, а я продержался у этих дикарей племенным богом без малого четыре месяца…

А что мне было делать? Правду сказать, скафандр я иногда снимал. Я заставил их смастерить мне что-то вроде святилища, помню, сколько времени ухлопал, чтобы объяснить, чего я от них хочу. В этом и была главная закавыка – как им объяснить, что мне требуется. Коверкать их тарабарщину, хоть бы я ее и знал, – нельзя, все-таки я бог. Махать у них перед носом руками что есть мочи – тоже не годится. Я наловчился рисовать каракули на песке – сижу, бывало, рядом с ними на песке и гугукаю в свое удовольствие. Иногда догадаются, чего я хочу, иногда все делают наоборот. Но всегда из кожи вон лезли, лишь бы мне угодить. А меня все время одна мысль гложет: как главное дело уладить? И по ночам, ближе к рассвету, я в полной экипировке топал к тому месту, откуда был виден пролив, где затонул «Покоритель морей», а как-то лунной ночью даже попытался добраться до него, но с водорослями, скалами да темнотой не совладал. Вернулся, когда день был уже в разгаре, и вижу: сидит мое черномазое дурачье на берегу и молится, мол, вернись к нам, морской бог. А я еле иду, силы на исходе, накувыркался за ночь, кажется, сейчас дух вон – шутка ли, топать туда и обратно, а эти чудилы завопили от счастья, так и дал бы каждому по башке! Нужны мне эти их церемонии!

И тут явился миссионер. О, этот миссионер! Та еще птица. Просто чума! Днем было дело, я сижу себе, как положено, на своем месте, на этой их черной каменюке, и тут этот – принесла нелегкая. Слышу, снаружи загудели, залопотали, и тут он говорит толмачу: «Они поклоняются чурбанам да камням». Я вмиг сообразил, куда ветер дует. Открыл я одно свое оконце, чтобы удобнее было, и недолго думая как заору: «Чурбаны и камни, говоришь! А ну иди сюда, сейчас по башке так врежу, что не поздоровится!» Повисла тишина, потом мои снова залопотали, и входит этот тип, с Библией в руке, такой как все они, – рыжеватый хилый очкарик в пробковом шлеме. А тут я сижу в тенечке, довольный, медноголовый и в очках-консервах, ну он сперва и оторопел, и мне это польстило. «Ну что, – говорю, – почем нынче ножницы?» На дух не выношу этих миссионеров.

Покуражился я над ним, это точно. Совсем салага, до меня ему как до неба. Пасть разинул, мол, кто я такой, а ему говорю: интересно – почитай, вон у меня под ногами все написано. Ничего там, ясное дело, написано не было, кто будет писать? Но он наклонился, а его толмач, суеверный, как все они (а тут еще рядом живой миссионер), решил, что тот мне поклоны бьет, и тоже бухнулся оземь. А мои дикари прямо взвыли от радости, так что потом в моей деревне подобным типам делать было уже нечего.

Но, конечно, зря я так щелкнул его по носу. Здравый смысл подвел, надо было все ему начистоту выложить про сокровище и взять его в долю. Он бы наверняка согласился. Любой ребенок, если минуту подумает, сразу смекнет, зачем тут костюм водолаза, – все знают, что где-то неподалеку затонул «Покоритель морей». В общем, через неделю после того, как я его выпер, вижу утром – «Материнство», судно-спасатель из Старр-Рейса, тащится через пролив и по дну шарит. Весь мой, черт его дери, замысел, все мои мучения – насмарку! Чума! И взбеленился же я! Чего ради парился, как дурак, в этом вонючем скафандре! Четыре месяца!

Загорелый опять разразился отборной бранью.

– Только подумать, – вернулся он к нормальной речи, – золота на сорок тысяч фунтов!

– А миссионер вернулся? – спросил я.

– Еще как! На свою голову! Был готов биться об заклад, что внутри их бога сидит человек, я, мол, дорогие папуасы, сейчас его выведу на чистую воду. Да не тут-то было – снова я ему нос утер. Всякие сцены да объяснения – это не по мне, вскорости я смылся и двинул к себе в Банью, вдоль берега, днем в зарослях прятался, а по ночам в деревнях промышлял, так и кормился. Все мое оружие – копье. Ни одежды, ни денег. Вообще ничего. Как говорят, моя красота – все мое богатство. Мог разжиться на восемь тысяч фунтов – моя пятая доля, – да свой шанс проворонил. Но туземцы, дай им бог здоровья, всыпали этому миссионеру по первое число: решили, это он виноват, что от них удача отвернулась!