По правде говоря, чтобы освоить искусство полета, потребовались старания многих тысяч людей – кто-то что-то предлагал, кто-то ставил опыты, и вот наконец для завершения работы понадобилось одно усилие ума, усилие решительное и энергичное. Но расхожее мнение безжалостно несправедливо, и вышло так, что из всех этих тысяч право прослыть первооткрывателем выпало на долю человека, который никогда не летал, так же как за открытие энергии пара мир решил воздать все почести Уатту, а за изобретение парового двигателя – Стефенсону. Безусловно, из всех почитаемых имен самые нелепые и трагические почести достались бедняге Филмеру, тихому труженику науки, потому что именно он решил задачу, которая приводила в замешательство и даже немного пугала не одно поколение; именно ему было суждено нажать на кнопку и в результате изменить соотношение мира и войны, да и вообще всю нашу жизнь и наше понимание счастья. Это ярчайший пример того, как скромный рядовой ученый совершает выдающееся открытие, и человечество вновь и вновь удивляется такому несоответствию. Многое из того, что связано с Филмером, остается, да и останется, туманной загадкой – филмеры не привлекают внимание босуэллов, но основные факты, как и заключительная сцена, достаточно ясны, к тому же сохранились письма, заметки и некоторые косвенные сведения, что позволяет восстановить общую картину. Собрав воедино все, что есть у нас в распоряжении, мы можем сложить рассказ о жизни Филмера – и его смерти.

Первое достоверное упоминание о Филмере в анналах истории – это заявление с просьбой принять его в качестве студента-стипендиата на обучение физике в государственных лабораториях колледжа в Южном Кенсингтоне. Себя в этом документе он представляет сыном «армейского обувщика» (попросту «сапожника») из Дувра и сообщает, что довольно неплохо разбирается в химии и математике, приводя в подтверждение результаты экзаменов. Не беспокоясь о собственном достоинстве, он признается в бедности и прочих жизненных невзгодах и говорит, что жаждет развивать полученные знания. Попасть в лаборатории – это его заключительная цель, но в заявлении написано «злоключительная», и эта описка лишь сильнее выдает его желание посвятить себя точным наукам. Надпись на обороте документа свидетельствует, что Филмер добился желаемого. Но до недавнего времени никаких следов его успехов в этом государственном учреждении найти не удавалось.

Теперь, однако, известно, что, несмотря на открыто заявленное им рвение к исследовательской работе, Филмер, проучившись как стипендиат меньше года, соблазнился возможностью поправить свои денежные дела и ушел из лабораторий, нанявшись за девять пенсов в час ассистентом к знаменитому профессору, проводившему крупные исследования в области физики Солнца; эти исследования и поныне поражают сообщество астрономов. Мы не знаем, чем занимался Филмер следующие семь лет, если не считать оценочных листов Лондонского университета при переходе с курса на курс, согласно которым Филмер медленно, но верно подбирался к степени бакалавра по математике и химии. Сведений о том, как и где он в это время жил, нет, скорее всего, он давал уроки, чтобы хватало на учебу, и продолжал научные занятия, необходимые для получения ученой степени. Как ни странно, упоминание о нем содержится в переписке поэта Артура Хикса.

«Ты помнишь Филмера, – писал Хикс своему другу Вэнсу. – Ну так вот, он ничуть не изменился, так же враждебно бурчит себе под нос, такой же небритый подбородок – каким образом человеку удается всегда ходить с трехдневной щетиной? Та же манера действовать исподтишка, будто так и норовит пролезть перед вами, даже его пиджак и потрепанный воротник за эти годы не претерпели изменений. Он что-то писал в библиотеке, и я из сострадания сел рядом, так он меня же умышленно и оскорбил, загородив рукой свои записки. Видимо, он бьется над каким-то великим открытием и заподозрил меня – нашел кого заподозрить, мою брошюру печатает Бодлианская библиотека! – в том, что я украду его гениальную идею. Он добился поразительных успехов в университете и говорил об этом, захлебываясь и брызгая слюной, будто боялся, что я прерву его, прежде чем он все это вывалит. Походя, будто речь шла о рядовой поездке в кебе, он упомянул и о получении докторской степени. Тут он спросил меня о моих занятиях, явно рассчитывая на выгодное для себя сравнение, при этом рука, которой он защищал записи со своей драгоценной идеей, наполнявшей его сердце надеждой, нервно дрогнула.

“Поэзия, – хмыкнул он. – Поэзия. И чему вы надеетесь научить таким образом, Хикс?”

Вот что происходит с провинциалом, который метит в профессора, и я должен благодарить небеса за то, что они наделили меня бесценным даром праздной лени, иначе и я бы тянулся к ученой степени, а это – путь к саморазрушению…»

Да, забавная виньетка, видимо, это Филмер где-то в канун его открытия. Хикс оказался не прав, полагая, что выше уровня провинциального ученого Филмер не поднимется. В следующий раз он мелькает перед нами лектором, знакомит Общество искусств с «каучуком и его заменителями» – к тому времени он уже управляющий крупной фабрики по производству пластика, а также (как мы теперь знаем) член Общества воздухоплавателей, хотя его вклад в тамошние дискуссии оказался нулевым, – несомненно, свое великое изобретение он предпочитал довести до ума без помощи извне. В течение двух лет после выступления перед Обществом искусств он спешно оформляет патенты и заявляет миру (не всегда достойными способами), что завершил различные изыскания, которые позволят создать летательный аппарат. Первое внятное сообщение об этом появилось в дешевой вечерней газетенке – не без участия человека, жившего в одном доме с Филмером. Такая спешка после столь долгих, тайных и усердных трудов, видимо, объяснялась неоправданной паникой: некто Бутл, известный американский шарлатан от науки, заявил об открытии, а Филмер ошибочно истолковал это как попытку украсть его идею.

Но в чем эта идея заключалась? Она была весьма проста. До Филмера аэронавтика развивалась по двум несхожим направлениям. К первому относились воздушные шары, большие летательные аппараты легче воздуха; они легко взлетали и относительно безопасно садились, но беспомощно плыли сквозь пространство по воле любого подхватившего их ветерка. Другой вариант – летающие машины, которые летали пока лишь в теории; эти крупные и плоские сооружения тяжелее воздуха запускались ввысь и поддерживались в полете с помощью тяжелых двигателей; увы, почти все они разбивались при первом же приземлении. Но если отвлечься от последнего факта, именно вес этих летающих машин теоретически давал им преимущество – а именно возможность летать против ветра (без решения этой задачи аэронавтика не имеет смысла). В чем же состояла конкретная заслуга Филмера? Он придумал, как объединить в одном летательном аппарате противоположные и дотоле несовместимые свойства воздушного шара и тяжелой летающей машины, причем его аппарат мог по воле пилота становиться либо тяжелее, либо легче воздуха. Подсказкой ему послужили сжимающиеся плавательные пузыри рыб и воздухоносные полости у птиц. Он изобрел устройство из сжимавшихся и абсолютно непроницаемых баллонов, которые, расширяясь, без труда поднимали аппарат в воздух, а благодаря сложной системе «мускулов», какими он эти шары оплел, сокращались и почти полностью уходили в каркас. Все это размещалось на большой раме из полых и жестких трубок, и, когда аппарат терял высоту, воздух из трубок с помощью оригинального устройства автоматически перекачивался в баллоны и оставался там столько времени, сколько требовалось пилоту. Крыльев или пропеллеров у этой машины, в отличие от других аэропланов, не было, а в действие ее приводил небольшой, но весьма мощный прибор для сжатия баллонов. По замыслу Филмера, его аппарат поднимется в воздух на значительную высоту, если выкачать воздух из рамы и перегнать его в баллоны, а потом, сжав баллоны и вернув воздух в раму, можно сменить центр тяжести и таким образом направить полет в нужную сторону. Снижаясь, машина набирает скорость, при этом теряет в весе, а инерция движения, возникшая при спуске, позволяет снова подняться – для этого нужно сместить центр тяжести и наполнить воздухом баллоны. Этот замысел и теперь лежит в основе всех успешных летательных аппаратов, но его не так-то просто воплотить в жизнь – нужно проработать множество деталей. Это и сделал Филмер, работая «беззаветно и отдавая всего себя без остатка», как он сообщал осаждавшим его газетчикам, когда оказался в зените славы. Особенно непросто далась ему эластичная оболочка для сжимающихся баллонов. Для нее потребовалось новое вещество, которое пришлось открыть и изготовить, и этот труд, как он всякий раз указывал газетчикам, был «куда более изнурительным, чем работа над основным и, по видимости, более значительным изобретением».

Не стоит думать, что едва Филмер объявил газетчикам о своем замысле, как сразу прославился. Без малого пять лет он скромно трудился на каучуковой фабрике, – видимо, этот небольшой доход оставался главным источником его существования, хотя Филмер и пытался, действуя весьма сумбурно, убедить безразличную публику в том, что он действительно что-то изобрел. На досуге он забрасывал письмами научные журналы и ежедневные газеты, подробно излагая конечную цель своих изысканий и требуя финансовой помощи. Одного этого было бы достаточно, чтобы убирать его письма в долгий ящик. Свободное время он тратил на беседы со швейцарами редакций ведущих лондонских изданий – увы, бесплодные, потому что у этой публики он доверия не вызывал. Он даже пытался увлечь своей идеей военное ведомство. В нашем распоряжении есть секретное письмо, которое генерал-майор Залп направил графу Аксельбантскому. «Этот тип – не от мира сего и вдобавок невежда», – пишет генерал-майор со свойственной ему армейской прямотой и здравомыслием. Заметим, что в итоге японцы получили военное превосходство в этой области, каковое, к нашему вящему неудовольствию, сохраняют по сей день.

И вдруг Филмеру улыбнулась удача: изобретенная им оболочка для сжимающихся баллонов оказалась пригодной для клапанов нового керосинового двигателя, и он получил средства на создание опытного образца своего аппарата. Он вмиг простился с каучуковой фабрикой, прекратил всю прочую писанину и, сохраняя легкую таинственность, что неизбежно окутывала все его начинания, взялся за дело. Видимо, он руководил изготовлением деталей и складировал их в специальном помещении в Шордиче, а окончательную сборку делали уже в Димчерче, графство Кент. Аппарат получился небольшой и не мог поднять человека, но Филмер весьма остроумно использовал то, что в ту пору называли лучами Маркони. Первый полет этой первой взмывшей в воздух машины состоялся над полями возле Берфорд-Бриджа, недалеко от Хайта, в графстве Кент, и Филмер сам управлял полетом, следуя за аппаратом на специально построенном трехколесном велосипеде с моторчиком.

Полет в общем и целом оказался на диво успешным. На телеге аппарат из Димчерча привезли в Берфорд-Бридж, откуда он взлетел на высоту почти триста футов, устремился вниз и добрался почти до Димчерча, потом сделал разворот, снова взмыл вверх, описал несколько кругов и приземлился без повреждений в поле за гостиницей в Берфорд-Бридже. Во время посадки произошло нечто странное. Филмер соскочил с велосипеда, перебрался через канаву, пробежал к своему триумфальному детищу ярдов двадцать, неловко вскинул руки – и, бездыханный, рухнул на землю. Тут все вспомнили, что, пока аппарат летал, Филмер был бледен и крайне возбужден; не упади он в обморок, об этом бы забыли. Уже потом, в гостинице, он без видимой причины истерически разрыдался.

Свидетелями полета стали человек двадцать, да и те по большей части были люди невежественные. За подъемом аппарата наблюдал доктор из Нью-Ромни, но спуска он не видел – его лошадь, услышав стрекот велосипедного моторчика, взбрыкнула и выкинула наездника из седла. За полетом также наблюдали из двуколки двое свободных от дежурства кентских полисменов, бакалейщик, который ездил по клиентам в поисках заказов, да еще две дамы на велосипедах – вот и весь список людей, более или менее образованных. Впрочем, были там и два репортера, один из фолкстонской газеты, другой – совсем уж второсортный писака на вольных хлебах (Филмер всегда жаждал достойной рекламы и, зная теперь, как она делается, оплатил его дорожные расходы). Второй был из тех, кто вызывает недоверие даже к самому достоверному событию, его насмешливая статейка появилась в одном популярном журнале. Но, к счастью для Филмера, говорить этот малый умел лучше, чем писать. Со своей историей он пришел к Бэнгхерсту, владельцу «Новой газеты», одному из самых оборотистых и не особо щепетильных дельцов в мире лондонской прессы, и тот сразу учуял запах сенсации. Репортер с нашего горизонта исчезает, несомненно получив сомнительное вознаграждение, а Бэнгхерст собственной персоной – двойной подбородок, серый саржевый костюм, брюшко, солидный голос, уверенные жесты и так далее – появляется в Димчерче, ведомый своим несравненным журналистским нюхом. Обстановку он оценил мгновенно – что произошло и какие дивиденды это событие сулит в будущем.

Едва Бэнгхерст взялся за дело, долгое затворничество Филмера враз принесло плоды. Слава настигла его мгновенно и неотвратимо. Посмотрите подшивки журналов за 1907 год, и вы увидите, с какой невероятной скоростью в те дни можно было обрести признание и взлететь на гребень успеха. В июльских газетах о полетах нет ни слова, перспективы полетов нет, и молчание это красноречиво: подняться в воздух людям не суждено, это невозможно, да и незачем. Но уже в августе первые полосы газет вместо войны в Юньнани и золотых приисков на севере Гренландии вовсю трубят о полетах, о Филмере, снова о полетах, парашютах, тактических ухищрениях в воздухе, о правительстве Японии, и снова о Филмере, и снова о полетах. Бэнгхерст вкладывает в проект десять тысяч фунтов, потом еще пять и свои хорошо известные, прекрасно оборудованные (но дотоле стоявшие без дела) частные лаборатории и несколько акров земли возле его усадьбы на Серрейских холмах отводит для постройки полноценного летательного аппарата, пообещав взяться за дело с присущими ему рвением и энергией. Тем временем в скрытом от посторонних глаз саду городского особняка Бэнгхерста в Фулеме Филмер раз в неделю предстает перед избранной публикой и показывает ей полеты своего экспериментального образца. Несмотря на гигантские вложения, в убытке «Новая газета» не осталась и предъявила читателям прекрасные фотоснимки первой из подобных демонстраций.

На помощь нам снова приходит переписка между Артуром Хиксом и его другом Вэнсом.

«Я видел Филмера в зените славы, – пишет Хикс не без некоторой зависти, естественной для поэта, чья популярность осталась в прошлом. – Он причесан, гладко выбрит, одет как на вечернюю лекцию в Королевском институте (новомодный сюртук, лакированные остроносые туфли), и вообще поражает несоответствие: с одной стороны, очкастый гений, с другой – выставленный на всеобщее обозрение оробевший и сконфуженный обормот. Лицо как серое полотно, голова выдвинута вперед, а сам так и рыщет янтарными глазками – кто еще преклоняется перед его славой? Костюм вроде бы сшит по мерке, но сидит на нем так, будто куплен в магазине готового платья. Как и раньше, он невнятно бормочет, но ясно, что превозносит себя до небес; едва Бэнгхерст на минуту заткнется, Филмер тут же вклинивается в группу гостей, и, когда идет по лужайке, видно, что дышит прерывисто и слегка дергается, а белые ручонки стиснуты в кулаки. Он напряжен, ужасно напряжен. Вот вам Величайший Изобретатель Всех Времен – Величайший Изобретатель Всех Времен! Главное, ты ясно понимаешь: ничего подобного он не ждал, даже близко. А Бэнгхерст всегда где-то рядом, управляет своим сокровищем с присущей ему энергией, и клянусь, еще до завершения проекта он притащит к себе весь Лондон! Вчера он заполучил самого премьер-министра и, черт возьми, держался с ним вполне на равных. Только подумать! Филмер! Наш немытый тихоня Филмер – гордость британской науки! Вокруг него так и вьются какие-то герцогини, бойкие красотки из высшего сословия щебечут хорошо поставленными голосами – кстати, вы заметили, что светские дамы нынче на диво любознательны? “Ах, мистер Филмер, как вам это удалось?”

Простолюдину в такой обстановке трудно ответить вразумительно. Можно себе представить, что он там бормотал: “Беззаветно трудишься, мадам, отдаешь всего себя без остатка… ну, не знаю, может, какой-то особый дар свыше?”».

Пожалуй, описание Хикса не противоречит фотографиям в приложении к «Новой газете». На одном снимке машина, снижаясь, скользит в сторону реки, в просвете между вязами видна башня Фулемской церкви, на другом Филмер сидит за пультом управления в окружении богатых и знаменитых, а Бэнгхерст скромно отошел на второй план, но вид у него решительный. Групповой снимок, как ни странно, удался. Почти полностью загораживая Бэнгхерста, на Филмера оценивающе и задумчиво смотрит леди Мэри Элкингхорн, которая, несмотря на свои тридцать восемь лет и тянущийся за нею шлейф сплетен, на диво хороша и единственная на снимке, кто не смотрит в объектив, запечатлевший всю когорту.

Такова внешняя канва этой истории, но, как всякая внешняя канва, она весьма приблизительна. Что до сути, тут многое по очевидным причинам покрыто мраком. Что Филмер чувствовал в те дни? Таились ли под его новомодным сюртуком неприятные ожидания? Филмер не сходил с первых полос всех газет, от грошовых до самых дорогих, весь мир превозносил его как «Величайшего Изобретателя Всех Времен». Он изобрел настоящий летательный аппарат, и каждый день в мастерских на Серрейских холмах полноценная модель принимала все более законченный вид. Наконец работа была завершена, и мир не сомневался: раз Филмер эту машину придумал и создал, то, понятное дело, именно он (кто же еще?) гордо и радостно сядет за штурвал, именно он поднимет аппарат в воздух и полетит.

Теперь мы хорошо знаем: простые гордость и радость, естественные в свете такого события, не вязались с внутренним миром Филмера, но тогда эта мысль никому не приходила в голову. Между тем дело обстояло именно так. Предстоящий полет наверняка не давал ему покоя днем, а записка, в которой он жалуется врачу на постоянную бессонницу, дает все основания полагать, что по ночам его тоже донимали опасения. Да, в теории полет безопасен, но ворваться в пустоту, вознестись к небу на тысячу футов – при этой мысли его охватывал тошнотворный страх, ведь это так рискованно, так опасно! Наверное, когда его впервые назвали «Величайшим Изобретателем Всех Времен», он уже представил себе картину этого полета. Под ним – зияющая пропасть. Возможно, в юности он посмотрел вниз с большой высоты либо как-то неудачно упал; возможно, привычка спать не на том боку привела к тому, что по ночам его мучили всем известные кошмары, он куда-то проваливался – и в ужасе просыпался. Этот ужас давил на него всей своей тяжестью, сейчас это можно утверждать с уверенностью.

Видимо, в ранние дни своих изысканий он не думал, что лететь придется ему самому. Построить машину – в этом была его цель, а потом горизонты расширились и вышло так, что именно ему предстоит взвихриться в небо. Он изобретатель и довел свое изобретение до конца. Но летать? Только теперь до него дошло, что за рулем аппарата все видят его. Эта мысль не покидала Филмера, однако он продолжал держаться бодро, разгуливал по великолепным лабораториям Бэнгхерста, давал интервью, строил из себя светского льва, носил элегантные наряды, хорошо питался, жил в роскошной квартире и наслаждался обильными плодами славы и успеха, которые самым вульгарным образом накрыли его с головой, – и почему, собственно, не получить удовольствие от жизни после стольких лет мытарств и недоедания?

По прошествии времени еженедельные сборища в Фулеме прекратились. Однажды модель ненадолго ослушалась Филмера – либо его попросту отвлек рассыпавшийся в комплиментах архиепископ. Так или иначе, в тот самый момент, когда тот, точь-в-точь как обычно делают архиепископы в книжках, пробирался через длинную цитату на латыни, аппарат вдруг ринулся по крутой траектории вниз и приземлился на Фулем-роуд в трех ярдах от лошади, впряженной в омнибус. На несколько секунд аппарат замер, изумляя окружающих и сам как будто изумленный, потом затрясся и разлетелся на куски, попутно угробив лошадь.

Последних слов из похвалы церковника Филмер уже не слышал. Застыв на месте, он глазел в небо – на свое детище, которое выпорхнуло из поля его зрения и стало ему неподвластным. Длинные белые пальцы все еще сжимали ставшую ненужной панель. Вслед за ним в небо с несвойственной его сану опаской посмотрел и архиепископ.

Потом раздались треск, крики, с дороги послышался какой-то шум – и Филмер словно очнулся. «Боже!» – прошептал он и опустился на стул.

Почти все стояли, разинув рот, пытаясь увидеть пропавший аппарат, кто-то кинулся в дом.

Но сооружение большой машины это только ускорило. Работами руководил сам Филмер, как всегда неторопливо и размеренно, хотя на душе у него становилось все тревожнее. Прочность и надежность аппарата заботили его до крайности. Крупица сомнения – и он останавливал все работы, требуя заменить сомнительную деталь. Его старший помощник Уилкинсон из-за этих задержек часто негодовал – считал, что в них нет нужды. Бэнгхерст воспевал терпение и уверенность Филмера на страницах «Новой газеты», но в разговорах с женой гневно бранился, а Макэндрю, второй помощник, считал, что Филмер поступает мудро. «Провал нас не устраивает, – говорил Макэндрю. – Он все делает как надо».

При любой возможности Филмер подробно объяснял Уилкинсону и Макэндрю, как именно работает тот или иной узел его летающей машины, как этой машиной управлять, и, когда пришло время запускать ее в небесные просторы, этим искусством они владели не хуже, а то и лучше самого Филмера.

Думаю, будь Филмер тогда способен разобраться в себе и четко решить вопрос с предстоящим полетом, он бы с легкостью отказался от этого мучительного испытания. Определись он на этот счет – и мог бы много чего предпринять. Например, найти специалиста, который подтвердил бы: в сердце у него шумы, страдает желудок или, скажем, легкие – и лететь ему просто нельзя. Меня искренне удивляет, что ничего этого он не сделал. Можно было просто по-мужски заявить: испытывать машину самолично он не намерен. Но хотя страх и терзал его душу, ясности в мыслях не было. Наверное, в ту пору Филмер уговаривал себя: в решающую минуту он не сдрейфит. Он походил на тяжелобольного человека, который уверяет, что ему слегка не по себе, но скоро он поправится. При этом он все медлил с доделкой машины, и с его попустительства в головах обывателей укоренилась мысль, что поведет ее в полет именно Филмер. Он даже принимал преждевременные комплименты: вот, мол, какой мужественный человек! Несмотря на эту тайную слабину, его явно приводила в восторг и даже опьяняла связанная с ним шумиха – он наслаждался и даже упивался ею.

Свою лепту внесла и леди Мэри Элкингхорн.

Как это у них началось, Хикс не мог взять в толк. Возможно, сначала она ему слегка «симпатизировала», с присущей ей беспристрастной пристрастностью. Не исключено, что в ее глазах он выглядел заметной фигурой, когда управлял своим бороздившим облака монстром, – было в нем что-то притягательное, хотя Хикс решительно не желал этого признавать. Вероятно, однажды они оказались в необходимом уединении, великий изобретатель набрался необходимого мужества и пробормотал или выпалил нечто личное. Так или иначе, интрига завязалась и быстро стала достоянием света, который в похождениях леди Мэри Элкингхорн всегда видел повод поразвлечься. В итоге все только усложнилось: состояние влюбленности изрядно укрепило в непорочной душе Филмера решимость взглянуть опасности в лицо и не отказываться от полета, хотя в ином случае такой отказ был бы понятным и естественным.

Какие чувства леди Мэри испытывала к Филмеру и что она о нем думала – об этом остается только гадать. В тридцать восемь лет человек уже способен набраться житейской мудрости, но отнюдь не стать мудрецом, и в его голове еще могут возникать некие глянцевые картинки и далекие от реальности фантазии. В глазах леди Мэри Филмер предстал фигурой исполинского масштаба, а это всегда имеет значение; возможности его казались уникальными, по крайней мере, в воздухе. Полеты опытного образца выглядели чем-то сродни магии, а женщины всегда безосновательно полагают: если мужчина в чем-то силен, его силы безграничны. И сомнительные манеры Филмера вкупе с невзрачным внешним обликом обратились в достоинства. Он скромен, терпеть не может показуху, но когда понадобится проявить свои истинные качества, тут все увидят, чего он стоит!

Миссис Бамптон, ныне усопшая, решила высказать леди Мэри свое мнение о Филмере: при всех его достоинствах он не более чем «бирюк».

– Но я таких мужчин еще не встречала, – возразила леди Мэри со спокойной невозмутимостью.

Глянув украдкой на это невозмутимое лицо, миссис Бамптон решила: свой долг она выполнила и все, что хотела сказать леди Мэри, уже сказала. Но в разговорах с другими она себя сдерживать не стала.

Наконец неумолимо, в соответствии с неспешным ходом времени, наступил тот самый рассвет, тот великий день, в который, как Бэнгхерст обещал своим читателям (а по сути, всему миру), человек поднимется в воздух и покорит пространство. Филмер ждал этого рассвета, ждал его с глубокой ночи, смотрел, как мало-помалу тают звезды и розовато-серый жемчуг уступает место ясному голубому небу, – день обещал быть солнечным и ясным. Он наблюдал все это через окно своей спальни в недавно пристроенном крыле дома Бэнгхерста в стиле Тюдоров. По мере того как из неясной тьмы появлялись формы и очертания предметов, Филмер все яснее видел праздничные приготовления по ту сторону буковой рощицы, у зеленого павильона на краю парка. Три трибуны для зрителей из ближнего круга, новый забор из свежих досок, сараи и мастерские, разноцветные мачты для флагов – пусть развеваются флаги, решил Бэнгхерст, – но пока они просто висели, безвольно поникнув в утреннем безветрии. Посредине возвышалась укрытая брезентом могучая форма. Эта форма странным и грозным образом предвещала начало новой эры, которая обязательно возникнет, будет развиваться вширь и ввысь, изменит жизнь человечества и выйдет на авансцену во всех его делах, – но Филмер почти наверняка видел эту картину в очень узком и личном свете. Несколько человек слышали, как он вышагивает в предрассветные часы, – огромный дом заполонили гости, хозяин-издатель был большой мастер сжимать пространство. Часов в пять, если не раньше, Филмер вышел из спальни, покинул спящий дом и выбрался в парк, где в лучах солнца уже резвились пташки, белки и лани. Макэндрю, тоже любитель вставать рано, встретил Филмера около аппарата, и они еще раз оглядели его вместе.

Скорее всего, Филмер обошелся без завтрака, вопреки настояниям Бэнгхерста. Едва потянулись гости, Филмер укрылся в своей комнате. Часам к десяти он возник в кустистой аллее, видимо, потому, что увидел там леди Мэри Элкингхорн. Она прогуливалась по парку и беседовала со школьной подругой, миссис Брюис-Крейвен, и, хотя Филмер знаком с нею не был, он присоединился к их паре, и какое-то время они гуляли вместе. Несколько раз, несмотря на острый ум леди Мэри, повисала напряженная тишина. Миссис Брюис-Крейвен тоже не удавалось сгладить возникавшую неловкость. «Мне показалось, – заметила она потом весьма противоречиво, – что это очень несчастный человек, он хочет что-то сказать, но не может это сделать без посторонней помощи. Но как же ему поможешь, если не знаешь, что у него на уме?»

К половине двенадцатого огороженные места для зрителей были уже заняты, а по подъездной аллее, окаймлявшей парк, бесконечной чередой прибывали экипажи. Лужайка, аллеи и угол парка ближе к дому были усеяны группками разряженных гостей, желавших поглазеть на предстоящий полет. Филмера сопровождали двое: Бэнгхерст, осознававший свою значимость и лучившийся от счастья, и сэр Теодор Хикл, президент Общества воздухоплавателей. Позади шествовала госпожа Бэнгхерст в компании леди Мэри Элкингхорн, Джорджины Хикл и местного священника. Бэнгхерст с победным видом вещал без умолку, а когда ненадолго брал передышку, паузу тут же заполнял Хикл, осыпая Филмера комплиментами. Сам Филмер шагал между ними, не говоря ни слова, разве что от него требовался ответ. Позади них госпожа Бэнгхерст восхищенно внимала блестящему ораторскому искусству настоятеля со льстивым вниманием к высшему духовному чину, хотя вот уже десять лет восседала на верхних ступенях общественной лестницы. А леди Мэри, явно уверенная в том, что мир вот-вот освободится от иллюзий, смотрела на опущенные плечи «непростого» человека, подобных которому она еще не встречала.

Когда в поле зрения трибун попала эта центральная группа, оттуда послышалось несколько приветственных выкриков, но не так много, да и те были лишены бодрящего энтузиазма. До аппарата оставалось ярдов пятьдесят, и в этот момент Филмер искоса глянул через плечо, прикидывая, далеко ли дамы, и впервые после выхода из дому решился что-то произнести первым. Он оборвал Бэнгхерста, рассуждавшего о Прогрессе, на полуслове, и в голосе его слышалась хрипотца.

– Слушайте, Бэнгхерст… – начал он и тут же смолк.

– Да? – откликнулся Бэнгхерст.

– Хотел сказать… – Он облизнул губы. – Мне немного нездоровится.

Бэнгхерст застыл на месте.

– Что? – изумился он.

– Что-то мне не по себе. – Филмер двинулся было дальше, но Бэнгхерст не шевельнулся. – Сам не знаю. Может, сейчас пройдет. А если нет… может быть… Макэндрю…

– Вам нездоровится? – переспросил Бэнгхерст и уставился на побледневшего изобретателя. – Дорогая, – обратился он к подошедшей супруге, – Филмер говорит, что ему нездоровится.

– Немного не по себе, – пояснил Филмер, стараясь не встречаться взглядом с леди Мэри. – Может, еще пройдет…

Наступило молчание.

Филмеру показалось, что он один-одинешенек в целом свете.

– Так или иначе, – заявил Бэнгхерст, – полет отменять не будем. Может, присядете где-то на минутку…

– Наверное, толпа на меня так действует, – предположил Филмер.

Снова повисло молчание. Бэнгхерст изучающе посмотрел на Филмера, потом перевел взгляд на публику на трибунах.

– Как не вовремя, – заметил сэр Теодор Хикл. – Но все-таки… мне кажется… ваши помощники… Но если вы не в состоянии и внутренний голос…

– Думаю, что мистер Филмер и мысли такой не допускает, – вмешалась леди Мэри.

– Но если мистер Филмер нервничает… как он полетит, это просто опасно… – Хикл кашлянул.

– Вот и хорошо, что опасно, – заявила леди Мэри, решив, что ясно изложила свою, да и Филмера, точку зрения.

Филмера раздирали противоречия.

– Я чувствую, что должен лететь, – заключил он, глядя в землю. Потом поднял голову и встретился глазами с леди Мэри. – И я хочу полететь, – добавил он и улыбнулся ей еле заметной улыбкой. Затем повернулся к Бэнгхерсту: – Мне бы посидеть где-нибудь в тенечке, подальше от толпы…

Бэнгхерст наконец начал понимать, что происходит.

– Идемте в мою комнатку в зеленом павильоне, – предложил он. – Там прохладно.

И он взял Филмера под руку.

Филмер снова повернулся к леди Мэри Элкингхорн.

– Через пять минут буду как новенький, – пообещал он. – Вы уж меня простите…

Леди Мэри Элкингхорн улыбнулась ему.

– Кто же мог ожидать такое… – пробормотал он, обращаясь к Хиклу, и ушел, увлекаемый Бэнгхерстом.

Остальные смотрели им вслед.

– Он такой ранимый, – сказала леди Мэри.

– Безусловно, крайне нервный тип личности, – поддержал ее священник, у которого была одна слабость: ему казалось, что весь мир, за исключением женатых церковников с множеством детей, состоит из одних «неврастеников».

– Разумеется, – сказал Хикл, – изобретателю совсем не обязательно лететь самому…

– Как он может не лететь? – удивилась леди Мэри с тенью презрения в голосе.

– Будет некстати, если он заболеет, – сурово вставила миссис Бэнгхерст.

– Не заболеет, – заверила ее леди Мэри. Кто, как не она, вселил решимость в Филмера?

– …Все будет хорошо, – успокаивал Бэнгхерст Филмера по дороге к павильону. – Вам нужен глоток коньяка, все как рукой снимет. Кому лететь, как не вам? Куда же это годится, если вместо вас полетит другой…

– Я и сам хочу лететь, – встрепенулся Филмер. – Сейчас соберусь с силами. Можно сказать, я уже готов… Нет! Сначала глотну коньяку.

Бэнгхерст завел его в небольшую комнату, взял со стола пустой графин и вышел, чтобы пополнить запасы. Его не было пять минут.

Что можно сказать об этих пяти минутах? Изредка лицо Филмера могли видеть зрители восточной части трибун, оно прижималось к оконному стеклу, а потом вновь исчезало. Бэнгхерст скрылся где-то за главной трибуной, что-то громко скомандовал, и вот уже к павильону с подносом шел дворецкий.

Свое последнее решение Филмер принял в уютной комнатке с простой зеленой мебелью и старинной конторкой – в быту Бэнгхерст обходился без излишеств. На стенах висело несколько маленьких гравюр с картин Морленда, полка с книгами. Но вышло так, что на столе Бэнгхерст оставил ружьецо, из которого забавы ради постреливал грачей, а на каминной полке лежала жестяная коробка с патронами, их там оставалось три или четыре. Филмер вышагивал по комнате, мучимый неразрешимой дилеммой, и остановился перед аккуратным ружьем, лежавшим поперек блокнота, а потом и перед коробкой с четкой красной этикеткой: «22-й калибр. Длинный».

Видимо, решение он принял мгновенно.

Раздался выстрел, но никто не связал его с Филмером, хотя, если стрелять в замкнутом пространстве, хлопок наверняка прозвучит громко, к тому же в бильярдной, отделенной от Филмера тонкой оштукатуренной перегородкой, находилось несколько человек. Но когда дворецкий Бэнгхерста открыл дверь, он тут же учуял кислый запах порохового газа и, по его словам, сразу все понял. Ибо прислуга Бэнгхерста и прежде догадывалась, какие мысли бродят в голове Филмера.

Весь этот тяжелый день Бэнгхерст держался как, на его взгляд, подобает человеку, столкнувшемуся с фатальной катастрофой, а его гости, насколько возможно, деликатно обходили молчанием очевидный факт: покойный самым искусным и изысканным образом посадил Бэнгхерста в лужу. Хикс рассказал мне, что публика внутри ограды вмиг рассеялась, «словно на горизонте возник кредитор», а в поезде на Лондон, надо полагать, все, как один, заранее знали: летать человеку не дано. «А все же надо было ему попробовать, – судачили многие, – раз дело зашло так далеко».

Вечером, когда почти все разъехались, Бэнгхерст рухнул подобно колоссу на глиняных ногах. Мне сказали, что он рыдал (наверняка это было впечатляющее зрелище), кричал, что Филмер погубил его жизнь, и предложил Макэндрю купить весь летательный аппарат за полкроны. Сделка состоялась, Макэндрю промямлил: «А я как раз подумал…» – но тут же умолк.

На следующее утро газеты всего мира на все лады склоняли имя Филмера, впервые превзойдя в этом «Новую газету». Прочие властители дум на все лады – в зависимости от их статуса и степени конкуренции с «Новой газетой» – вещали о «полном провале новой летательной машины» и «самоубийстве шарлатана». Однако в Северном Сюррее эту новость затмили необычные события в небесах.

Всю ночь Уилкинсон и Макэндрю вели жаркий спор: что же все-таки толкнуло их босса на такое скоропалительное решение?

– Конечно, бедняга просто-напросто струсил, но назвать его шарлатаном язык не поворачивается, – сказал Макэндрю. – Он настоящий ученый, и я готов это доказать на практике, мистер Уилкинсон, главное, чтобы без посторонних глаз. Экспериментам на публике я не доверяю.

И вот, пока весь мир читал о безоговорочном провале нового летательного аппарата, Макэндрю взмыл в воздух и принялся совершать над Эпсомом и Уимблдоном весьма размашистые и эффектные пируэты. Что до Бэнгхерста, в нем вновь пробудились надежда и энергия, и, нимало не заботясь об общественной безопасности и интересах местных властей, он помчался к месту события на машине прямо в пижаме (утром, подняв занавеску в спальне, он своими глазами увидел взлет), прихватив с собой, в числе прочего, кинокамеру, которую, как потом оказалось, заклинило. А в зеленом павильоне, на бильярдном столе, под простыней лежал Филмер.