ГЛАВА 11

ВАРШАВА ВСТРЕЧАЕТ СОВЕТСКОГО ГЕНСЕКА

Альбина не отрываясь смотрела новости. По всем каналам передавали репортажи о фантастическом приеме, который устроили советскому Генсеку в Варшаве. Рядом Танечка, вооружившись игрушечным стетоскопом, пыталась поставить диагноз своему любимому плюшевому мишке. Девочка решила, что Потапыч объелся мороженого и теперь у него болит горло. Она требовательно выспрашивала у медведя, как он дошел до такой жизни и почему не слушался маму.

— Костик, давай быстрее сюда, — крикнула Альбина куда-то в глубь квартиры. — Пропустишь все самое главное.

Стрелец зашел в гостиную. Даже по телевизору было видно, с каким неприкрытым, искренним энтузиазмом поляки встречали Брежнева. Это совершенно необязательное с политической или экономической точки зрения событие должно было продемонстрировать миру нерушимое единство стран Варшавского договора. Такого грандиозного аншлага, как в этот раз, польские коммунисты советскому лидеру еще никогда не устраивали.

Кортеж Генсека величественно проплывал сквозь живой коридор из десятков тысяч людей. Рабочих, служащих, студентов и школьников выстроили вдоль всего маршрута, вручив им бумажные флажки СССР и ПНР. Гигантские транспаранты приветствовали, без преувеличения, главного борца за мир на планете.

Фасад высотки Дворца культуры и науки в центре Варшавы украшал огромный портрет высокого гостя. Под колеса открытого правительственного лимузина, где рядом с Брежневым стоял Герек, летели охапки свежих весенних цветов. Даже самому неискушенному наблюдателю было очевидно: Леонид Ильич впечатлен.

— Вот ведь, хитрецы! — усмехнулся Стрелец. — Из кожи вон лезут, чтобы угодить Нашему.

— Почему тебя это смущает? — удивилась жена. — Все-таки он борется за мир. И люди, пережившие такую страшную войну, искренне благодарны ему за это.

— Дорогая, дело не в простых людях…

— А в ком же? — Альбина повернулась к нему.

— В политиках. И в их закулисных играх.

— Что-то ты говоришь загадками, — не отставала супруга. — Объясни нормально!

— Альбинка, все очень просто. Их экономика пыхтит из последних сил, — Стрелец благоразумно умолчал о том, что это утверждение касалось абсолютно всех стран Варшавского блока, включая сам СССР. — Понимаешь, пока Леонид Ильич спасал мир на глобальном уровне, они втихаря установили прямые контакты с немецкими предприятиями. Закредитовались…

— Ну а что тут такого, — удивилась жена. — Помнишь Гарика Петрова и жену его Свету? Ты еще служил с ним в Праге!

— Конечно, — ответил Стрелец, хотя совершенно не помнил, о ком идет речь. — Хороший был парень.

— И с чего это ты мнение вдруг поменял? — подозрительно прищурилась Альбина.

— Не понял?

— Ты ж терпеть его не мог! Называл скользким типом и как-то еще… А, вот, вспомнила, — слизняком, сопливым слизняком.

— Милая, когда это было… Я уже и думать про него забыл. Встретил бы на улице — не узнал.

— Ладно, Костя, не знаю, что у вас там произошло. Не хочешь говорить — не говори. Так вот, сестра его жены Галина работала в нашем торгпредстве в Варшаве, а теперь трудится у нас.

— И что? Какое это имеет отношение к делу?

— Она рассказывала Серафиме, что после того, как полякам разрешили ездить в ГДР, они выгребли оттуда всю бытовую технику, электронику и шмотье. Она сама покупала у спекулянтов немецкие шампуни, трусы и краску для волос. А немцы в свою очередь кинулись в Польшу за дешевой колбасой и другими продуктами. Нормально, что руководство решило придать этому процессу хоть какой-то цивилизованный характер.

Для Стрельца это стало откровением. Про челночный бизнес в России девяностых он прекрасно помнил: сам тогда учился в школе и видел, как родителям одноклассников не от хорошей жизни приходилось менять университетские кафедры или чертежные мастерские на клетчатые сумки и места на рынках. Но о том, что подобная практика процветала внутри самого соцлагеря еще в семидесятых, Стрелец даже не догадывался.

— Милая, я имел в виду, что они заключили контракты с предприятиями Федеративной Республики, а не ГДР, набрались кредитов за нашей спиной, а теперь боятся, что из-за скандала с меморандумом Шмидта окно возможностей закроется, а Польша окажется на распутье, да еще и обремененная долговыми обязательствами.

— Какими обязательствами?

— Долговыми.

— А что, так можно было? — недоумевала Альбина.

— Боюсь, нельзя было по-другому.

— Так что теперь они… будут уговаривать Брежнева соглашаться на все? — рассмеялась Альбина.

— Вроде того.

— Ничего не понимаю! То они трясутся по поводу нерушимости границ, то теперь сами толкают СССР в объятия Германии.

— Дорогая, в этом-то и смысл, — улыбнулся Стрелец.

— В чем? — не сдавалась жена.

— В усложнении… в постоянном усложнении окружающего мира.

* * *

Первый секретарь ЦК ПОРП Эдвард Герек в отличие от своего немецкого товарища Эриха Хонеккера в большие политические игры не лез. В том, что Кремль ни при каких обстоятельствах не отдаст противнику ни пяди земли, политой кровью советских солдат, он был уверен на все сто процентов. Конечно, Польша обозначила свой интерес, но скорее ради соблюдения формальных правил, а не из-за недоверия к Москве. Куда больше Герека волновала экономическая составляющая надвигающихся перемен.

К весне семьдесят третьего года ФРГ стала основным внешнеторговым партнером Польши на Западе. Варшава закупала в Федеративной Республике станки, оборудование, промышленную оптику, электронику и минеральные удобрения. Взамен ПНР поставляла сырье: силезский каменный уголь, медь, серу, а также текстиль и продукцию сельского хозяйства.

Польские власти сумели быстро привлечь крупные немецкие кредиты, закупить технологии и вложиться в строительство совместных предприятий. Изначально предполагалось, что они станут рассчитываться с кредиторами продукцией новых заводов и фабрик.

Привлеченные относительной дешевизной и достаточно высокой квалификацией рабочей силы, германские концерны охотно размещали заказы в Польше. Наибольшую активность проявляли промышленники из Krupp. Варшава уже даже начала поставки лицензионных запчастей для немецкого автопрома. Все складывалось как нельзя лучше.

Товарищ Герек опасался, что скандал в немецком политикуме приведет к отставке кабинета Брандта, и калитка на Запад снова наглухо захлопнется, а все его масштабные начинания прикажут долго жить. Как действовать при таком катастрофическом сценарии, он не представлял. Не догадывался первый секретарь и о другом: вход на европейский рынок не являлся свободным.

— Товарищ Брежнев, — перекрикивая шум толпы, обратился к Генсеку Эдвард Герек. — Посмотрите, как вас любит польский народ! Простые люди бросили все свои дела, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на вас.

— Ну, ты не преувеличивай, — добродушно усмехнулся советский лидер. — Знаем мы ваши штучки! Небось, по разнарядке нагнали…

— Леонид Ильич, в этот раз… люди… правда… от чистого сердца. Варшавяне как никто другой ценят ваш вклад в разрядку международной напряженности.

Первый секретарь ЦК ПОРП прекрасно знал, что любая, даже самая грубая лесть всегда приносит результат, если подать ее вовремя.

— Посмотрите вокруг… Такое нарочно не придумаешь,— добавил он, указывая на ликующую площадь.

Вслед высокому гостю неслись хвалебные лозунги. Брежнев, несомненно, понимал, что вся эта грандиозная сцена была тщательно подготовлена загодя, но не мог не поддаться всеобщей эйфории. Энергетика многотысячной, доброжелательной толпы действовала безотказно. Ему было чертовски приятно. «Не зря я этому польскому павлину орден Ленина привез, — удовлетворенно подумал Леонид Ильич, поправляя обшлаг пиджака. — Ой, не зря…»

Первый екретарь ЦК ПОРП уловил перемену в настроении высокого гостя и мысленно похвалил себя за то, что устроил Леониду Ильичу поистине царский прием. И пусть далеко не все в руководстве ПОРП разделяли этот восторг — Герек знал, что поступает правильно. Ведь благополучие Польши сейчас критически зависело от исхода советско-германских переговоров в Бонне.

* * *

Немецкий канцлер в компании Эгона Бара тоже смотрел новости из Польши. Пышность, с которой поляки принимали советского лидера, претила сдержанной манере и характеру Брандта, но он счел увиденное крайне важным и полезным.

— Надо повторить! — внезапно прервал молчание Брандт, прикуривая очередную сигарету.

— Что повторить? — не понял Бар.

— Вот этот вот фестиваль, — канцлер кивнул на экран телевизора. — Мы должны встретить Брежнева не хуже, чем поляки.

— Но зачем нам эта показуха, — недоумевал федеральный министр по особым поручениям.

— Ты не понимаешь, — мягко возразил Брандт. — Так мы покажем, что устремления простых людей и на Западе, и на Востоке одинаковы: все хотят мира и ради этого готовы на взаимные уступки. У Брежнева должно сложиться ощущение, что он просто не имеет права обмануть ожидания этих людей.

— Вилли, это будет чертовски нелегко, если вообще возможно, — покачал головой Бар. — Как ты себе это представляешь? А пресса? Журналисты и так сорвались с катушек из-за этого чертова меморандума.

— Значит, надо их переиграть. В конце концов, попробуй договориться с профсоюзами, пусть выведут рабочих на улицы. И вот еще что… Леня обожает автомобили и скорость. Надо приготовить ему достойный подарок.

— Фольксваген? — иронично приподнял бровь Бар.

— Трабант! Эгон, не мелочись! Конечно, Мерседес!

— А как же пролетарская скромность?

— Это совсем о другом, — отмахнулся Брандт. — Мы подарим ему вещь, которая на простом и понятном ему языке продемонстрирует все преимущества капиталистической экономики.

— Я смотрю, ставки растут.

— Ставки все те же, Эгон. Обстоятельства просто оказались слишком переменчивыми. Постарайся обставить все так, чтобы он не смог уехать, ничего не подписав. И узнай у Истомина, какой цвет больше всего нравится Генсеку.

— Я тут подумал, — тихо рассмеялся Бар, — а что он подарит тебе в ответ? И какой вой по этому поводу поднимет оппозиция?

— Если саммит завершится успехом, этот кризис мы точно переживем, — уверенно заявил Брандт.

* * *

Ганс Вульке опоздал к началу новостей, но и увиденного хватило, чтобы вызвать у него приступ ярости. «И что за люди такие! — с досадой подумал он. — Клялись, что донесут до Брежнева свои опасения по поводу советско-немецкого сближения, а сами уложили Варшаву к его ногам и устроили целое шоу. Не хватило только масок и переодеваний». Советник чувствовал, что ГДР осталась один на один со своими сомнениями и мрачными перспективами, и от этого осознания на душе становилось совсем паршиво.

Встречаясь ранее с советским дипломатом Басовым, он практически в открытую намекал тому на существование «крота» в окружении Вилли Брандта, но русские почему-то до сих пор никак не отреагировали. Представить, что они настолько глупы, Вульке не мог. Он слишком хорошо знал этих людей, их изобретательный ум и воспитанную поколениями подозрительность. Сам Вульке не имел прямого отношения к разведке, но время от времени оказывал деликатные услуги Министерству государственной безопасности ГДР, а потому прекрасно понимал, как именно штази ведет свои дела.

Когда в прессе появился меморандум Шмидта, Вульке сначала обрадовался. Он был уверен, что секретный документ слил именно их агент, и рассчитывал, что со дня на день шпиона раскроют. На этом блистательная карьера Вилли Брандта и его кабинета бесславно закончилась бы, а вместе с ней ушли бы в прошлое и пресловутая разрядка, и все заигрывания с идеологическим врагом. Однако время шло, а громкого разоблачения так и не происходило.

Молчали советские, молчали и представители Федеративной Республики. Ему хотелось бы верить, что это затишье перед бурей, но по законам жанра все мыслимые сроки уже миновали. «Неужели ничего нельзя сделать? Или я неверно понял стратегический расклад?» — недоумевал он. Пожалуй, впервые в жизни Ганс Вульке не знал, как быть дальше.

Тем временем оператор крупным планом показывал лицо до крайности довольного Герека. Только что умиротворенный Леонид Ильич вручил ему Орден Ленина.

— Кажется, мы про… потеряли страну, — тихо произнес Вульке.

Он подошел к телевизору и раздраженно щелкнул переключателем. Как назло, по всем каналам крутили одни и те же новости. На экране мелькали счастливые лица людей, которых в этот момент он хотел видеть меньше всего.

* * *

Юрий Антонович Ледников с отвращением смотрел на жену. Все ее попытки начать диалог вызывали у него лишь глухую апатию.

— Юра, нам надо поговорить, — Марфа Григорьевна в который раз пробовала вытянуть его на откровенность.

— Марфа, скажи мне, нет, самой себе скажи, как ты могла?

В его голосе не было ни упрека, ни сожаления, ни гнева — только лишь одно сплошное равнодушие. От этого мертвенного тона ей становилось еще страшнее.

— Юрочка, мы не можем вот так вот просто делать вид, что ничего не происходит, — настаивала она в надежде спровоцировать мужа на скандал.

— Ты… — у него не было сил даже назвать ее по имени, настолько сильно предательство собственной жены подкосило посланника. — Ты… хочешь, чтобы я тебе объяснил, что ты натворила. Разве Кузнецов еще не сделал этого? У тебя есть хотя бы какие-то крупицы совести?

Марфа Григорьевна почувствовала, что муж начинает заводиться. Еще немного, и она его дожмет.

— А что тут такого, — бессовестно уставившись на него, продолжала супруга. — Я ж не каким-то там врагам! А нашим, советским… немцам!

— Сука! — голос Ледникова сорвался на визг. — Сука! Ты опозорила мою фамилию! Ты сломала мою карьеру! Ты Родину продала! Сколько они тебе заплатили? Ты про сына нашего подумала? Куда он теперь? На стройки народного хозяйства? Ты его к этому готовила? Мразь… Я тебя из дерьма вытащил, мир тебе показал, а ты в шпионов решила поиграть! Чем они тебя купили?

— Молодец! — Марфа Григорьевна торжествовала: она наконец добилась своего.

— Еще и к Зотову этому полезла! Какого черта он тебе сдался? Тебе что, не хватало жертв без волосатой руки в Политбюро. Так нет, решила, что стала владычицей морскою! Небось, перлась навстречу к врагу и представляла, как едешь в посольском лимузине, дура!

— Может, теперь поговорим? — спокойно предложила она.

— Да иди ты со своими разговорами в… штази!

— Давай, Юрочка, давай, выскажи все, что думаешь! Я послушаю, а потом слушать будешь ты.

— Поучать меня вздумала! — зарычал он.

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта полная отчаяния перепалка, если бы Марфа не сделала то, что сделала.

Она тяжело поднялась со стула, медленно ушла в спальню и вернулась оттуда с обычным целлофановым пакетом. Женщина небрежно бросила его на стол.

— Что это? — удивленно спросил Ледников.

— Посмотри, — равнодушно предложила она.

Юрий Антонович заглянул внутрь.

— Что это такое? — искренне изумился он, меняясь в лице.

— А ты не догадываешься?

— Нет! — Ледников поднял взгляд на жену.

— Ну, Юрочка, не будь ханжой, — Марфа Григорьевна цинично усмехнулась. — Это всего лишь милые материальные свидетельства того, чего ты мне дать так и не смог.

Он все еще до конца не понимал, что она имеет в виду. Сама же Марфа прекрасно знала: каждое слово, сказанное в этой квартире, внимательно слушают и записывают на магнитную пленку. И от этого осознания она испытывала такое извращенное наслаждение, какого не знала никогда в жизни.

— Не нравится? — продолжала она, глядя на его побелевшее лицо. — Мне вот тоже многое не нравилось… Вот… нашла замену. На этом меня и подловили.

— Ты… Ты…

Он смотрел на нее и не узнавал собственную жену. Перед ним стояла совершенно чужая, незнакомая баба.

— Так ты все это время обманывала меня? — он поспешно перевел гнев в плоскость семейных отношений.

— Нет, дорогой, — Марфа холодно покачала головой. — Это ты обманывал и себя, и меня.

В комнате установилось гнетущее молчание. Даже при том, что их взгляды на совместную жизнь никогда особо не совпадали, ни один из них не мог вообразить подобной развязки.

— Ты, Юра, посмотри правде в глаза, — отстраненно произнесла она. — В том, что произошло, виноваты мы оба.

— Не смей!

— Не смеши меня! — Марфа резко подалась вперед. — Давай лучше думать, как нам теперь выкарабкаться из этой ямы с дерьмом, в которую нас столкнула жизнь.

* * *

Серафима Павловна Царева испытывала сильный дискомфорт. Ее дико раздражало, что она оказалась на периферии событий и ничего не знает о происходящем в посольстве. Басов буквально не вылезал из кабинета Истомина. О чем они там шушукались с утра до вечера, секретарша не имела представления и понятия не имела, как подступиться, чтобы разузнать хоть что-то.

Обычно спокойный Кузнецов теперь бегал по коридорам как заведенный. Впрочем, все остальные коллеги в эти дни тоже работали с удвоенной нагрузкой. А вот посланник Ледников передвигался по зданию словно привидение и был бледнее моли. На вопросы он отвечал невпопад, а некоторые и вовсе игнорировал. От его привычного высокомерия остались рожки да ножки.

Царева решила выпить кофе в компании жены советника Басова.

— Альбиночка, здравствуйте! Как поживаете? Давненько я от вас ничего не слышала, — секретарша посла с приветливой улыбкой прижала трубку к уху.

— Ой, Серафима Павловна, я так рада вас слышать, — отозвалась Альбина. — Сама все собиралась набрать. Как вы поживаете? После того дурацкого женсовета не было времени даже переговорить по-человечески…

— И не говорите… Все-таки такого от Марфы Григорьевны никто не ожидал, — многозначительно вздохнула Царева.

— А мне ее как-то даже жалко, — призналась Альбина. — Такая вся важная была, надутая — прямо гусыня-гусыня… Судьбами человеческими крутила, как картами. А тут — бац! — и все перевернулось.

— Верно вы заметили, Альбиночка. Может, выпьем по чашечке кофе?

— С удовольствием, — согласилась жена советника.

— Тогда через час на нашем обычном месте?

— Договорились. До встречи.

Альбина быстренько освежила макияж, надела джинсы, бежевую водолазку и рыжие «казаки», повязала на шею элегантную шелковую косынку в стиле Hermès: в центре ее композиции переплетались кавалерийские стремена, кожаные ремни и старинные пряжки, а по углам красовались силуэты породистых лошадей в парадной сбруе.

Серафима Павловна искренне восхитилась внешним видом Альбины. Молодая женщина органично вписывалась в требовательный боннский пейзаж и казалась его неотъемлемой частью, как будто родилась и выросла в этом городе. «Вот что такое врожденный вкус и воспитание», — подумала Царева.

— Эспрессо, пожалуйста, и стаканчик воды, — Альбина кивнула подошедшему официанту.

Не дожидаясь напитков, женщины весело защебетали. Как оказалось, им действительно было о чем поговорить.

— Альбиночка, я слышала, вы хотите показать немцам искусство наших модельеров? — Царева начала издалека.

— От вашего проницательного взгляда ничего не скроешь, Серафима Павловна! — рассмеялась Альбина. — Но это пока так, на уровне фантазий.

— Ну почему же? Язык красоты — страшная сила. Да и вы, я смотрю, в моде разбираетесь, — секретарша откровенно польстила собеседнице.

— Ой, Серафима Павловна, представляете, Слава Зайцев и его модели на немецком подиуме, — размечталась молодая женщина. — Это будет триумф. Я уже даже с Костиком говорила…

— И что Константин Иванович? Поддерживает вашу задумку? — Царева затаила дыхание, ожидая ответа.

— Сказал, что обсудим этот вопрос после высокого визита.

— Ну это понятно, — отозвалась Серафима Павловна. — Посольство работает на пределе. Где это видано: советский лидер приезжает в ФРГ впервые после войны… Но мне ваша задумка очень нравится.

— Правда?

— Абсолютная.

— Вот и Сованьярг поддержал меня на приеме.

— У нас в посольстве? — на всякий случай уточнила секретарша.

— Ну конечно, где же еще. Сказал, что если в Москве захотят, он окажет нам содействие с организацией модного показа в Париже, — Альбина мечтательно прикрыла глаза. — В Париже — в столице высокой моды.

— В таком случае, — Серафима Павловна посмотрела на собеседницу, — надо ковать железо, пока горячо. Ели вам будет нужна моя помощь, обращайтесь. Вы знаете, хорошему начинанию я всегда поспособствую.

— Ловлю вас на слове, — улыбнулась Альбина.

— Кстати, Альбиночка, говорят, Константин Иванович в Москву летал? — как бы невзначай поинтересовалась Царева, пригубив кофе.

Альбина оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, она хорошо помнила, как муж предупреждал: «никому ни слова». С другой — это же Царева. Заподозрить всеведующую секретаршу посла в том, что она действует в интересах третьей стороны, Альбина не могла. Жена советника растерялась, почувствовав крайнюю степень неловкости. Но и врать ей в итоге не пришлось.

Бармен внезапно увеличил звук телевизора. Посетители как один обернулись к экрану. Экстренный выпуск новостей мгновенно приковал к себе внимание всего зала. «Убийство в Бад-Годесберге!», «Кровавая провокация около советского посольства!», «Преступнику удалось скрыться!», «Полиция сбита с толку — подозреваемых нет!», 'Кто ответит за беспредел на улицах столицы ФРГ⁈

Перед воротами советской дипломатической миссии суетилась полиция. Краем глаза Альбина заметила Кузнецова. На асфальте лежало прикрытое белой простыней тело.

— Альбиночка, простите, — Серафима Павловна резко поднялась из-за стола. — Мне придется срочно вас покинуть.

— Я с вами! — жена советника крепко схватила секретаршу за руку.