ГЛАВА 10

ОХОТА

В Восточном Берлине ликовали. Публикация меморандума Шмидта произвела эффект разорвавшейся бомбы. Уж теперь-то Кремль точно отменит этот нежелательный визит! А там, глядишь, все покатится совсем в другую сторону. Высшее руководство СЕПГ готово было на все, лишь бы сорвать сближение СССР и ФРГ. Даже скандал с возможным разоблачением их ценнейшего агента в высших эшелонах боннской власти ГДР больше не пугал. На карте стояло будущее Германской Демократической Республики. А все эти обещания, которыми их кормили в Москве, по большому счету мало чего стоили. На Курштрассе решили, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Ганс Вульке ходил мрачнее тучи. Он прекрасно понимал, что его страна ступила на тонкий лед, и, когда все откроется, будет грандиозный скандал с непредсказуемыми последствиями. В конечном итоге самостоятельная игра за спиной русских могла стоить кресел всей политической верхушке ГДР. Теперь уже по собственной инициативе он решил связаться с Басовым.

— Константин Иванович, добрый день, — услышав голос советского политического советника, Вульке пробасил в телефонную трубку. — Не найдется ли у вас пятнадцати минут времени, чтобы выпить со мной чашку кофе?

— Неожиданно. Приветствую, — отстраненно ответил Стрелец. — Положа руку на сердце, я в цейтноте, но ради вас найду такую возможность.

Они пересеклись в том же самом французском бистро, где Вульке в прошлый раз почти откровенно предупредил Стрельца о наличии у штази источника в окружении канцлера. Советнику, уверенному, что весь этот скандал — дело рук восточногерманского «крота», по большому счету имело смысл проигнорировать просьбу и отказаться от встречи без объяснений, но решил не делать этого. Сейчас советский дипломат воспринимал немца самого как источник информации и надеялся узнать побольше о планах «союзничков».

В этот раз рыжий Вульке не торопился. Напротив, теперь уже он был кровно заинтересован в позитивном исходе беседы. Заказав американо, немец нетерпеливо поглядывал на часы в ожидании советника. Стрелец задержался намеренно. Он понимал, что такое мелкое опоздание не выведет Вульке из себя, но градус напряжения определенно поднимет.

— Что-то случилось, Ганс? — поинтересовался Стрелец. — Отчего вдруг такая срочность?

— Константин Иванович, я хотел вас заверить, что к произошедшему мы не имеем никакого отношения, — лицемерно изрек Вульке.

— Ганс, я начинаю жалеть, что согласился потратить время в вашей компании, — советник равнодушно посмотрел собеседнику в глаза. — Здесь дураков нет. Что вам нужно?

— Я и мои коллеги надеемся, что утечка никак не повлияет на предстоящее событие…

— Какое именно событие вы имеете в виду? — четко разграничивая слова, спросил Стрелец.

— Визит товарища Брежнева.

— Мне кажется, после того, как вы пошалили за нашей спиной, вам стоит беспокоиться о внутренних вопросах. Вы это хотели услышать?

— Константин Иванович, — Вульке посмотрел советнику в глаза, — почему вы так уверены, что это сделала наша сторона?

— Потому что я знаю. Назовите мне имя, — Стрелец ступил на тонкий лед. — Это станет первым шагом для восстановления доверия. Насколько я понимаю, вы имеете доступ к самым секретным и свежим документам из офиса канцлера, не так ли? И не делитесь добытой информацией с нами. А это противоречит правилам и будет иметь серьезные последствия… Для Берлина.

Ему нужно было, чтобы собеседник поверил: Москва сейчас одержима одной целью — во что бы то ни стало найти «крота» и наказать его хозяев. Расчет советника был прост. Он хотел вызвать у Вульке обратную реакцию — непреодолимое желание спрятать и уберечь своего агента.

— Я, правда, не знаю, — Вульке сдулся. — Это вне моей компетенции.

— Тогда объясните мне, какого черта вы меня позвали? — вспылил Стрелец. — Хотели разведать, что мы предпримем? Чтобы нагадить еще больше? Не думал, что вы настолько недальновидны… В Кремле уже сделали весьма определенные выводы, и, скажу вам по секрету, если окончательно подтвердится, что ноги растут из Берлина, последствия будут самыми жесткими!

Стрелец не стал допивать кофе и спешно покинул бистро.

Спокойное боннское утро несколько охладило боевой настрой советника. Больше всего его вывело из себя даже не то, что Берлин отчаянно играет за спиной Кремля, больше всего его разозлило лицемерие Вульке. Стрельцу казалось, что между ними установились союзнические отношения, идущие на пользу делу, но немец почему-то решил сделать из советника идиота. Такое Стрелец простить не мог и не хотел.

* * *

Серафима Павловна бережно ухаживала за комнатными растениями, которых в приемной было великое множество. Она искренне любила цветы. Они платили ей взаимностью, пышно разрастаясь и помогая восстановить душевное равновесие в тяжелые моменты.

Секретарша была не на шутку встревожена. Алексея Федоровича не было на рабочем месте уже несколько часов. Вернее, он до сих пор не появлялся в посольстве, что для советского дипломата, отличавшегося педантичностью и пунктуальностью, было в высшей степени нетипично. На фоне последних политических страстей и еще более зловещих слухов, Царева даже и не знала, что думать. Звонить Истомину домой она не решалась, опасаясь, что подобная настойчивость может быть воспринята как вмешательство в частную жизнь или, что еще хуже, как женское любопытство.

Тем временем Алексей Федорович Истомин беседовал с Эгоном Баром на лишь им известной конспиративной квартире, расположенной над бакалейной лавкой в центре Бонна. Оба были кровно заинтересованы в том, чтобы об этой встрече не узнал никто. В противном случае пресса окончательно сорвется с цепи. Скромные апартаменты выглядели так уныло и безлико, что даже при большом желании их трудно было связать с событиями подобного масштаба.

— Эгон, я должен тебе передать: несмотря на эту чертову утечку, Москва поддержит канцлера и не станет отменять визит товарища Брежнева, — Истомин внимательно посмотрел на собеседника. — Мы у себя сделаем все, чтобы максимально нивелировать этот вброс. Акцент будет смещен на поиск паршивой овцы. А проблемы вашей политики и экономики останутся за кадром. Это консолидированная позиция, которой наша страна будет придерживаться со всеми и на всех уровнях. А источник надо найти и нейтрализовать. Негоже это, чтобы под самым носом у вас орудовала паршивая овца.

— Благодарю. Ваша поддержка нам сейчас очень кстати. Что касается утечки, согласен. Контрразведка уже на ногах, мы создали специальную рабочую группу прямо внутри секретариата канцлера.

— Не уверен, что это хорошая идея, — покачал головой Истомин, — ведь, насколько я понимаю, слив произошел именно оттуда.

Даже Бару, который не меньше, чем он сам, был заинтересован в успехе саммита, Истомин не мог признаться: действующий в окружении Брандта «крот» — с максимальной вероятностью «был сделан» в ГДР. В то, что Лубянка не имеет к этому никакого отношения, а вся операция — чистая самодеятельность и исключительная ответственность штази, не поверит никто. Ни на Западе, ни на Востоке. Это больше всего не нравилось Истомину.

За время его службы в Бонне и в процессе реализации новой восточной политики между ним и Баром возникла глубокая человеческая связь. Истомин ценил это и был уверен, что Бар также испытывает к нему дружескую симпатию. Теперь же советскому послу приходилось скрывать правду от человека, который стал для него важным и надежным партнером, и от этого он чувствовал себя не в своей тарелке.

Со стороны подобная щепетильность могла показаться странной и даже неуместной в профессиональной деятельности дипломата, для которого на первом месте всегда стоят интересы государства. Но Истомин понимал: без настоящего доверия, у них бы ничего не вышло. И вот теперь все, что создавалось годами, могло пойти прахом из-за одного козла.

— У нас там тоже бурлит, пусть пока и под крышкой, — вполголоса продолжил Алексей Федорович. — Некоторые горячие головы в Москве уже потирают руки и готовы расчехлять ракеты.

— Я тебя понимаю, Алексей, — ответил Бар. — Мы просто не можем себе позволить потерять все из-за одной утечки.

— Мы исходим из этого, но…

— Чего вы хотите дополнительно? — в лоб спросил его Бар.

— Больше никаких уступок по Западному Берлину. И… Леонид Ильич будет настаивать на увеличении кредитного плеча.

— Это почти невозможно, — покачал головой Бар. — Вопрос финансов в руках Шмидта, а его позицию теперь знает вся страна. И не только. Ситуация в нашей экономике действительно не самая лучшая, но и меры, которые он предлагает, ее не спасут. Гельмут не хочет понять одной вещи: мир вступил в период, когда маховик инфляции уже не остановить. На наших глазах она превращается в ключевой фактор мировой политики.

— Эгон, мне нужно дать ответ, — Истомин посмотрел на друга.

В комнате повисло молчание.

— Я постараюсь… сделаю все, что в моих силах, — наконец произнес Бар. — Не обещаю, что это будет щедро, но формально будет выглядеть, как ваше достижение. И найди способ привлечь Гельмута на свою сторону.

* * *

Стрелец лежал на диване и смотрел в потолок. Фоновый шум телевизора не мешал ему, а наоборот, помогал сосредоточиться. Он размышлял над тем, как выполнить задачу, поставленную перед ним Истоминым. Альбина тонко чувствовала настроение мужа и увела дочку в детскую, где они занялись раскрашиванием контурных картинок. Жена советника испытывала едва ли не более сильное напряжение, чем сам Стрелец. Хотя Альбина была домохозяйкой, разбираться в происходящем она умела: шквал критики в адрес народного канцлера, выплеснувшийся на страницы немецких газет, давал повод думать, что все закончится, так толком и не начавшись. Ее страшило будущее, пугала неизвестность.

После телефонного разговора между Генсеком и канцлером, Истомин получил директиву из Кремля: поставить перед министром финансов вопрос о кредитах в ультимативной форме. Сделать это Алексей Федорович поручил Стрельцу. Задача была не из легких и не из приятных. Ему предстояло закрутить гайки очень аккуратно — так, чтобы не сорвалась резьба.

Шмидт, хотя и был однопартийцем Брандта, имел свой собственный взгляд на происходящее. Будучи до корней волос прагматиком, он отлично понимал, какие феерические выгоды сулит сделка с СССР, но отказаться от надежды на протекторат Федеративной Республики над Западным Берлином не мог. В отличие от Брандта, который просчитывал на десятилетия вперед, Шмидт полагал, что лучшего момента не представится. Канцлер, в свою очередь, готов был на значительные материальные издержки сегодня, ради возможных политических приобретений в будущем.

В этом на момент заключалось их главное политическое расхождение и конфликт. Как человек, которого судьба забросила в семьдесят третий год из XXI века, Стрелец знал, что правота в итоге окажется на стороне Брандта, но теперь ему предстояло выполнить свою часть работы.

Уложив девочку спать, Альбина принесла мужу горячий чай и плитку шоколада.

— Милый, говорят шоколад стимулирует мозговую деятельность, — осторожно начала она. — А тебе, я вижу, стоит подкрепиться.

— Не знаю насчет деятельности, но настроение точно поднимает, — он энергично поднялся с дивана, в голове созрел план разговора с министром финансов.

— Что ты тут принесла? Показывай! О, Milka! — обрадовался Стрелец знакомой упаковке.

Этот шоколад в родном времени Стрельца был не менее популярен, чем в семьдесят третьем. После того как годом ранее рекламное агентство Young Rubicam придумало обертку с сиреневой коровой в главной роли, Milka на десятилетия вперед стала самым продаваемым молочным шоколадом в Западной Европе. Несмотря на то, что в его родном XXI веке всевозможные лидеры мнений отдавали предпочтение горькому шоколаду, Стрелец любил молочный. Он с удовольствием отломал кусочек.

— Костя, что там у вас происходит? Говорят, канцлера скоро отправят в отставку вместе со всем правительством? Это ведь просто слухи? — с надеждой в голосе спросила она.

— Как тебе сказать, — ответил Стрелец, — ситуация сложная, развивается так, что возможен любой исход!

— Все совсем плохо? — испугалась Альбина.

— Дорогая, не стоит воспринимать это так близко к сердцу. Все образуется, поверь мне, — советник постарался успокоить жену.

— Как же, образуется⁈ Да они каждый час подливают и подливают. Уже обвиняют его в предательстве национальных интересов.

— Что поделаешь, такая у них работа — свобода слова! — усмехнулся Стрелец.

— Что ж это за свобода такая? — задумчиво произнесла Альбина. — Сожрут человека и не заметят, а вместе с ним и нас всех.

— О, Альбинка, смотрю, ты совсем нос повесила⁈ — ласково поддел ее муж.

— Костя, я боюсь. Что теперь будет? А вдруг снова война? А у нас дочка еще совсем маленькая… И ракеты эти ядерные… От них куда бежать?

— Милая, поверь мне, войны не будет! Это я тебе точно могу сказать, — он посмотрел жене прямо в глаза.

— Так вот и можешь? — не поверила она.

— А давай-ка прогуляемся, — предложил Стрелец в надежде вернуть жене душевное равновесие.

Они быстро собрались и тихонько, чтобы не разбудить дочь, выскользнули из дома. Надвигавшиеся сумерки действовали успокаивающе, сглаживали краски и ощущения. Впервые за несколько дней Стрелец почувствовал, что расслабился. Напряжение отступило, в мыслях появилась ясность, а вместе с ней — уверенность, что все срастется.

Альбина с удовольствием вдыхала слегка влажный вечерний воздух. Перемена обстановки и на нее подействовала благотворно. Она решила сменить тему.

— Костик, ну расскажи все-таки, как было у Леонида Ильича, — она взяла его под руку.

— Милая, ну ты же знаешь, болтун — находка для шпиона.

— Костик, да тут на три улицы вокруг никого кроме нас с тобой.

— Все так быстро произошло, да и Арсений Дмитриевич не стал меня предупреждать. Понятно, он не хотел, чтобы я перегорел заранее. Но… Мне кажется, я мог бы лучше подготовиться.

— Ну ты ведь говорил, что все прошло нормально? — на всякий случай уточнила она.

— Да, нормально.

— Ну и как он? Вот, как если бы ты писал мемуары… Как бы ты его охарактеризовал?

— Не молодой уже… Много курит…

— А как человек?

— Мне кажется, он устал от груза ответственности, который лежит на его плечах. Но я не уверен, возможно, это ложное впечатление.

— А почему ты так подумал?

— Как тебе объяснить? Он принимал меня на даче, в большом доме, полном посторонних людей. Представляешь, они там даже вынуждены были все полы устлать ковровыми дорожками, чтобы он не сошел с ума от постоянного топота обслуги и помощников.

— Да, не весело получается, — сказала Альбина.

— Зал, в котором он нас встречал, просто переполнен охотничьими трофеями, — Стрелец старался не выходить за рамки бытовых подробностей.

— Так ничего удивительного! Он же известный охотник…

— Не спорю, но мне показалось — хотя я могу и ошибаться, — что он очень одинокий человек, вся жизнь и время которого отданы обществу и государству… А трофеи… Ну, понимаешь, это — как островок чего-то очень личного, что принадлежит только ему. В каждой добытой им звериной голове запрятан тот самый миг, когда он и животное — один на один, и итог не предопределен и еще неизвестен ни тому, ни другому.

— Да ты, Басов, поэт, — с восхищением произнесла Альбина.

— Поэт, не поэт, но именно такое ощущение я поймал на его госдаче.

* * *

В мае в СССР, как и в большинстве стран, охота на копытных— кабанов, косуль, лосей — была строго запрещена. Легально разрешалось ходить разве что на глухаря или селезня. Но существовали и исключения: например отстрел кабана-секача. Подобные отступления от правил диктовались не только желанием угодить советскому лидеру, но и находили объективное оправдание. На бумаге это уклончиво именовалось «санитарным отстрелом вредителей».

В спецхозяйстве «Завидово» все как всегда было организовано по высшему разряду. Леонид Ильич затаился в закрытой деревянной вышке в ожидании кабана. Рядом замер начальник охраны. В воздухе пахло хвоей, мхом и адреналином. На поляне, куда должен был выйти зверь, разложили приманку — отборный овес и кукурузу. Холодало, но на вышке это не чувствовалось. Как и все, что окружало Генсека, она, если можно так сказать, имела статус объекта повешенной комфортности. Изнутри ее обили дорогим сукном, которое не только глушило звуки, но и защищало от ветра. Брежнев взглянул на пачку сигарет, которая лежала прямо перед ним, — только руку протяни. Страшно захотелось курить. Но это потом — после удачной охоты.

Генсек был опытным охотником, правила знал и никогда их не нарушал. Даже термос с горячим чаем стоял наглухо закрытым — любой посторонний запах мог спугнуть зверя. Поджидая добычу, Брежнев размышлял о ситуации, которая сложилась на западном направлении. Несмотря на то, что обстоятельства не способствовали успеху предстоящего саммита, в нем почему-то крепла уверенность: все получится, получится именно так, как он сам себе задумал.

Если бы скандал с утечкой меморандума Шмидта разгорелся раньше — вернее, если бы тот озаботился борьбой с инфляцией загодя, — можно было бы ожидать самого худшего развития событий. Но скинуть Брандта за неделю у них не выйдет, банально не хватит времени. А после того, как документы будут подписаны и подкреплены соответствующей прессой, штормить немецкого партнера станет меньше.

Следующий сразу же за этим исторический визит Брежнева в Америку еще больше укрепит позиции канцлера. «Скоро дружить с нами захотят и жук, и жаба», — подумал Брежнев и удовлетворенно усмехнулся. Генсек, как и Брандт, был крупным игроком: он не разменивался на мелкую выгоду и ставил перед собой глобальные цели, безжалостно жертвуя фигурами помельче. В данном случае такой пешкой на заклание была ГДР. «Не хотели по-хорошему, подставили агента в кабинет канцлера без нашего ведома, — грозно усмехнулся Генсек, — пусть теперь получают». Леонид Ильич не был человеком мстительным, но требовал неукоснительного уважения к установленному порядку вещей.

Он очень хорошо понимал, что удержать Западный Берлин даже в том статусе, который город имеет сегодня, не удастся. Тогда зачем терять большее, пытаясь спасти то, что уже обречено? Сказать об этом в открытую своим товарищам по Политбюро он, правда, не мог. Они бы его не поняли. «Эх, нет у них внутреннего ресурса, чтобы признать очевидное», — с досадой махнул рукой Генеральный секретарь.

Внешне ничего не изменилось, но воздух вокруг словно сгустился. Леонид Ильич почувствовал зверя. Он немедленно отбросил все свои размышления, рука привычно потянулась к карабину.

Из густого ельника на краю поляны донеслось тяжелое дыхание, сопровождаемое утробным похрюкиванием. Едва слышно хрустнула ветка. Учуяв приманку, секач осторожно высунул рыло из чащи, прислушался и наконец появился из тени во всей своей первозданной мощи. В сумерках он казался еще больше, чем был на самом деле. Настоящая гора мышц и жесткой бурой щетины. «Да в нем же больше двух центнеров веса», — прикинул Брежнев.

Создалось впечатление, что животное тоже почувствовало человека. Он на мгновение замер, шумно втянул влажный воздух своим широким пятаком. Брежневу показалось, что в темноте блеснули кривые желтоватые клыки. Адреналин не просто зашкаливал, он пер наружу с невиданной силой. Леонид Ильич почувствовал себя молодым и абсолютно свободным.

Генсек замер, слившись с оружием, спокойно прицелился, и вот он — момент истины — пуля вылетела из ствола, кабан рухнул, как подкошенный. Начальник охраны опустил бинокль:

— Наповал, Леонид Ильич! Наповал! Поздравляю!

Брежнев посмотрел на офицера, но ничего не сказал. Потянулся к пачке с сигаретами, прикурил и только после первой затяжки ответил:

— А ты сомневался⁈

«Так и в большой политике, — подумал Генсек. — В этот клуб допускаются только те, кто умеет ждать — ставить верные цели — и снова ждать. Все у нас получится! Теперь я не сомневаюсь в этом!»