Галя кинулась было к Оксане с аптечкой, но та будто отпихнула её – полыхнула на неё синими глазищами. Она и с изувеченной рукой держала себя как королева. Казалось, она и боли-то в руке не ощущает.

– Нет. – Оксанин голос не дрожал. – Не ты. Отдай аптечку ему – пусть он меня перевяжет. – И она кивнула на Алексея.

Тот мгновенно аптечку у Гали выхватил и даже лицом порозовел от удовольствия. Как будто Оксана просила его не повязку наложить на руку с откушенными пальцами, а проводить её домой после вечеринки! Бережно он взял её под локоток и повел в комнатку за занавеской.

Оттуда вылетела вконец ошалевшая Мурка, проскочила кухню и выметнулась в сенцы. И Галя, постояв минуту-другую, поковыляла за кошкой следом. Слушать, как её Лешка воркует и сюсюкается с новоиспеченной вдовой, ей не хватало сил. Всё это отдавало каким-то омерзительным безумием. И еще более безумной была мысль, на которой Галя сама себя поймала: Лешка наверняка бросит её и уйдет к беспалой Оксане. Как будто хоть у кого-то из них были шансы пережить эту ночь!

В темных сенцах она опустилась на низкую скамью, где уже устроилась Мурка. В Галином телефоне фонарика не имелось, но она включила тот, что был в смартфоне Артема – который она подобрала во дворе. Экономить заряд батарейки не имело смысла. Тот, кто уволок Артема, наверняка должен был вернуться и за ними.

Благодаря свету фонарика она и смогла разглядеть её.

Секунд пять или шесть Галя просто смотрела. А потом вскочила со скамьи, наплевав на боль в ноге. И кинулась в угол сенцев, продолжая светить туда смартфоном.

Там, матово отсвечивая плетеной поверхностью, стояла вещь, с которой летом они видели Ерофея ежедневно – только осенью он начинал реже брать её с собой в лес. Говорил: жалко ему осенних последышей. Галя опустилась на колени и чуть ли не уткнулась носом в небольшую корзинку из ивовых прутьев.

– Так вот что Ерофей хотел сказать! – громко произнесла девушка. – Найдите кошелку!

Это словцо никто в доме, кроме самого лесовика, не употреблял. Четверо людей говорили или «корзинка», или «лукошко». А Артем, который всегда любил поумничать, пробовал и Ерофея от слова «кошелка» отучить. Говорил, что на криминальном жаргоне оно обозначает женщину неприличного поведения. Но лесовик только посмеивался над тележурналистом. И продолжал говорить, как говорил.

Корзинку Ерофея (кошелку) на две трети заполняли грибы. Причем не осенние опята: в кошелке круглились коричневыми шляпками и толстыми ножками боровики – свежие, словно их собрали только сегодня. Мурка тоже заинтересовалась: подбежала, сунула нос в кошелку, толкнула мордой один из бархатистых грибов. А потом дернула головой, будто в недоверии, и чуть попятилась.

Из-под горки белых грибов выглядывало что-то продолговатое, похожее формой на створку раковины-жемчужницы. Галя протянула руку, коснулась этого предмета – и тут же отдернула пальцы. Это оказалось теплым. И никак не могло являться тем, о чем подумала медсестра. Но – оно им являлось.

Ухо из кошелки не только источало мягкое тепло – оно вообще не выглядело отрезанным. По кромке, где должна была бы находиться линия среза, ухо покрывала гладкая здоровая кожа. Галя позабыла про своего Лешку, про Оксану с откушенными пальцами, про многоглазое чудище и даже про страшный кухонный подпол. Взяв Ерофеево ухо в руки, она принялась вертеть его так и эдак, гадая: для чего лесовик велел им отыскать кошелку с этим? А Мурка тем временем беспокойно вилась возле её ног, подергивая пушистым хвостом и всей своей трехцветной мордой выражая неутолимое любопытство.

– Что, хочешь примерить? – Галя чуть было и вправду не протянула кошке самостоятельное правое ухо лесовика; но потом, по какому-то внезапному наитью, приложила его к своему левому уху – так прикладывают морскую раковину, чтобы услышать в ней подобие шума прибоя.

И она в самом деле услышала – вот только отнюдь не накаты морских волн. Прямо из уха Ерофея, как из телефонного динамика, донесся женский голос – ясный, отчетливый. Женщина словно бы вела с кем-то разговор: делала паузы, отвечала своему собеседнику, задавала уточняющие вопросы. Но никакого другого голоса, кроме её, Галя не слышала.

– Да, я тебя поняла, – говорила Оксана, – три человечьих души и два пальца с моей левой руки. Это приемлемая плата. – Она сделала паузу – будто прислушиваясь к чему, потом спросила: – Почему он не должен ничего узнать? Разве вы все не заодно? – Снова последовала пауза, на сей раз чуть более длинная, и после неё Оксана сказала: – Хорошо, я всё сделаю. А его душа не зачтется? Ладно. Тогда будут две мужские души и одна женская.

Галя охнула, разжала пальцы, и ухо лесовика упало обратно в кошелку. Нужно было немедленно предупредить Алексея! Но тут она услышала его голос.

– Оксанка, ты чего? – удивленно и явно испуганно воскликнул Галин гражданский муж – здоровяк под два метра ростом. – Ты чего?! – А потом он тоненько, как-то по-щенячьи, завизжал от боли.

Галя заскочила на кухню – практически на одной ноге. И её взору открылась картина, какую она не ожидала увидеть даже после услышанных ею Оксаниных слов.

Бывшая фотомодель – с перевязанной левой рукой – вытягивала из-за занавески на кухню Алексея. Бинтов на его ободранной голове больше не было – повязку наверняка сорвала сама Оксана. И теперь тянула здоровяка за собой – пригнув его голову книзу, держа его правой рукой за клок волос рядом с раной на виске. Редеющие Лешкины волосы она натягивала так, что кожа рядом с оскальпированным участком рвалась дальше – медленно сдирая следующий фрагмент скальпа.

«Кочерга, – мелькнуло у Гали в голове. – Она осталась где-то здесь…»

Но отыскать её медсестра не успела.

Оксана поддела носком ботильона – очень ловко – край дверцы, ведущей в подпол. И откинула её. А в следующий миг из торфяной черноты выбросилось нечто невидимое, к которому с одной стороны крепилась многопалая рука. Казалось, что она висит в воздухе – действует сама по себе. И вот этой-то рукой невидимка и ухватил Алексея за одну ногу – как саму Галю пару часов назад.

Они мгновенно пропали в черноте подпола – и Лешка, и рука, утянувшая его. Пожалуй, и Оксана могла ухнуть следом – но успела выпустить волосы Алексея. И тут же Галя зажмурилась, согнулась пополам, изо всех сил прижала к ушам обе ладони – вместо того, чтобы сделать для Лешки хоть что-нибудь. Её мозг будто разорвало от его криков, которые наполнили кухню и стали раз за разом повторяться на одной непереносимой ноте – как если бы кто-то ржавым скальпелем процарапывал дыру в стекле.