Артем не знал, сколько времени он пробыл в отключке. И не помнил, каким образом он выпал из реальности. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что перемещается куда-то под кронами Духова леса: уже не по березово-еловой его части, а по сосновой. Двигался он буквально под кронами: отдельные сосновые лапы задевали его, и одна больно оцарапала ему нос. Она могла бы и в глаз ему угодить, но Артем успел ухватиться за неё, отвести в сторону – и сухая ветка, отломившись, осталась у него в руке.

Он ехал под соснами в горизонтальном положении, спиной вниз. И ему в плечи, в поясницу, в ноги упирались снизу упругие, будто гуттаперчевые подпорки. А вот его руки и голова болтались сами по себе, ничем не поддерживаемые. Вывернув шею, Артем поглядел вниз.

Сперва он почти ничего не смог рассмотреть. Солнце уже зашло, и лишь свет луны, находившейся в третьей четверти, брезжил сквозь сосновые верхушки. И Артем разобрал только, что внизу катится какая-то темная масса, на отростках которой он и едет.

А потом он увидел их – бесчисленные одинарные глаза желтого цвета. Большинство из них смотрело в стороны – вперед, назад, вправо, влево. Но взгляд одного из них нашел Артема – будто примагнитил его к себе. И тележурналист наконец-то понял, что за (языки) колонны прилипли к нему снизу. Память вернулась к нему.

Однако взгляд желтого глаза одарил Артема и кое-чем помимо его собственной памяти. Этот глаз каким-то образом выплеснул на него и всю память своего нынешнего обладателя: одним махом, без предисловий и объяснений.

Артем перестал быть самим собой – тридцатичетырехлетним журналистом провинциального телеканала. Ему теперь было нисколько лет – он существовал всегда. И он был чем-то вроде божества для людей, населявших здешние места. Хотя он сам не понимал значения слова «божество». Он вообще признавал только два слова из человечьего языка: «жизнь» и «жертва». А все эти люди – они дали ему прозвание Живогор. Ибо в прежние времена он и вправду походил на гору.

Он всегда любил воду и ненавидел огонь. Первая делала его живым, второй – уничтожал всё, что имелось в нем живого. И здешним жителям он дарил живительные родники – вода из которых исцеляла любые раны и болезни. А засухи или неурожайные годы никогда тут не случались. И эти места, изобильные торфом, благодаря Живогору никогда не знали пожаров. Но для того, чтобы жить и оставаться благодетелем для этих людей, ему нужно было кое-что взамен.

И люди жертвовали ему – свои зубы, пальцы, языки и глаза. Он не был непомерно жадным – требовал от жертвователей только по одному глазу. Слепыми они не выжили бы. Даже с его живительной водой, которая быстро унимала им кровь и затягивала следы в тех местах, откуда изымались жертвуемые части. Те части, которые он, Живогор, потом приращивал к себе, подстраивал под себя, а порой и разбрасывал по лесу – делая их подобием своих саженцев или древесных привоев.

Но одних этих жертв ему было мало. Ему требовалось, чтобы его всегда окружали люди. И чтобы умирать они приходили в Духов лес, древнее прозвание которого возникло неспроста. Люди знали: дух всякого, кто умер в этом лесу, остается здесь навсегда. Однако это никого не смущало – пока сюда не пришли другие. Те, у кого имелась иная вода. И кто ратовал за иные – бескровные – жертвы.

И люди отвернулись от него – предпочли ему тех, других. Так что его живительная вода утратила прежнюю силу – стала обычной. А он, Живогор, когда-то огромный, как башни с колоколами у этих других, стал сдуваться, скукоживаться. Это происходило год за годом, век за веком. И теперь он сделался размером всего лишь со стог сена – да и то не самый большой.

Однако Живогору всё-таки удалось сохранить кое-что для себя в Духовом лесу. Урвать у лесного народца. Хотя тот и в прежние-то времена никогда Живогору не подчинялся, существовал наособицу. И Артем, с усилием отлепив взгляд от желтого глаза, приподнял голову и поглядел вперед. В ту сторону, куда его волокло многоязыкое чудище.

Впереди, метрах в двадцати, виднелась большая поляна, на краю которой зиял в земле обрывистый кратер – диаметром с цирковую арену. Он источал густой, как говяжий жир, запах тлена. Артем знал это место, но никогда прежде не видел здесь такую промоину. Из неё наружу тек призрачно-зеленый свет – как от огромной гнилушки. Хоть и блеклый, он подсвечивал внутренность земляного провала и делал различимыми лежавшие там – вперемешку с гниющими растениями – трупики всякой мелкой лесной живности: соек, ящериц, белок, мышей, кротов. А посередине щетинистым островом выступала полуразложившаяся кабанья туша.

– Да это же его компостная яма… – прошептал Артем. – Вот куда он меня тащит...

Отломленную сосновую ветку – сухую и длинную – он так и сжимал в левой руке. А правую руку попытался теперь засунуть в передний карман своих джинсов. Но джинсовая ткань туго натягивалась из-за присосок, прилипших к его одежде сзади. И пальцы Артема – хоть в них и прошло оледенение – всё никак не могли попасть внутрь.