Галя понимала, что таблетки, проглоченные ею, скоро перестанут действовать. Но на время они притупили раздирающую боль в правой голени. И на крыльцо Галя поднялась, держа в одной руке аптечку и практически не опираясь на Лешу. Во-первых, тому впору было самому на кого-нибудь опереться. А, во-вторых, слишком уж откровенно он пялился на обтянутую светло-бежевыми леггинсами задницу Оксаны, которая шествовала впереди. Даже пострадавшая голова не отвлекала его от этого зрелища. Цвет леггинсов создавал иллюзию, будто на Оксане ниже свитера и замшевой куртки вообще ничего не надето.

Так они и вошли на кухню: бывшая фотомодель – в авангарде, Галя и Алексей – следом за ней. И они чуть было не врезались друг в дружку: Оксана внезапно остановилась, так что Галина с Алексеем едва успели притормозить.

Предзакатные сумерки уже затемнили дом. Но и в полумраке они трое всё разглядели отчетливо. Люк в подпол по-прежнему был открыт, и возле него на полу, изгвазданном Галиной кровью, сидела довольная трехцветка. С урчанием она обгрызала нечто, прижимая его к полу передней лапой с выпущенными когтями.

У Гали болезненно свело живот: она догадалась, что это было. Мурка грызла руку – почти наверняка ту самую, которая утягивала Галю в подпол. Очевидно, недавний обладатель этой руки отнюдь не являлся невидимкой для кошки. И, увидев его, она поступила так, как все кошки испокон веку привыкли поступать во время охоты: прыгнула, нанесла мощный укус сверху. И оторвала существу из подпола кисть. После чего жуткая часть тела сделалась видимой и для людей.

Даже теперь, когда Мурка поработала основательно над своей добычей, рука имела слишком много пальцев. Они отходили от ладони в разные стороны и казались разномастными: одни выглядели мужскими, другие – женскими, а третьи и вовсе – почти детскими.

– Матерь Божья! – просипел Лешка – вместо ставшего уже привычным для Гали мата. – Кого же это она поймала-то?..

А Оксана, ни слова не говоря, сделала несколько шагов к люку. Мурка при виде неё коротко и недовольно мяукнула, зажала в пасти свою добычу и отбежала с ней немного в сторону.

Крышка люка, ничем не подпираемая, вопреки всем законам физики по-прежнему стояла торчком. И бывшая фотомодель не попробовала толкнуть её ногой, как сделал бы любой здравомыслящий человек. Вместо этого она сунула указательный и средний пальцы левой руки в шипастое кольцо на этой крышке. Сунула с видимым усилием: Оксанины пальцы словно бы не хотели туда лезть, не слушались её.

– Оксанка, стой! – успел еще предостерегающе крикнуть Леша.

Но обросшая шипами внутренность кольца уже сомкнулась вокруг пальцев бывшей фотомодели. Раздалось ужасающее хрупанье, Оксана закричала, а два её пальца – с нежно-розовым лаком на длинных ногтях – упали на дощатый пол. Оксана схватилась правой рукой за изувеченную левую кисть и отпрянула от люка – но как-то замедленно. Будто неохотно. И смотрела при этом неотрывно вниз – в торфяную черноту подпола.

А два отчекрыженных пальца тут же сами собой заскользили в сторону Мурки по полу, оставляя на нем две параллельные красные линии. Трехцветку будто пружиной подбросило, и она с возмущенным мявом ринулась из кухни прочь – в комнатку за занавеской.

– Они живые? – Галя не сразу поняла, что сама это выговорила – не узнала собственного голоса.

Между тем пальцы подъехали по полу к наполовину обглоданной кисти, а затем – будто присосались к ней. Причем расположились поодаль один от другого, как бы на носу и на корме безобразной ладони. И тут же эта ладонь поплыла к распахнутому люку.

– Матерь Божья! – снова повторил Лешка – словно позабыл все остальные слова.

А ладонь-ладья, оснащенная двумя новыми мачтами, нырнула в люк. И его крышка тут же захлопнулась.