Кузьма Алтынов не стал заранее доставать короткий кинжал из ножен, спрятанных у него на поясе под сюртуком — опасался, что родственник может дать задний ход. Однако Юрий Андреевич его удивил: спокойно вытянул вперёд левую руку и лишь едва вздрогнул, когда купец-колдун полоснул ему острейшим клинком по ладони. Кровь сразу же закапала на псевдо-обсидиановый кристалл, подставку с которым Кузьма Петрович придвинул к двум курильницам. И тут же с красными прожилками, что покрывали изгибами чёрные грани, стали происходить метаморфозы. Даже купца-колдуна, который видел такое уже не раз, возникавшая картина заворожила: эти изгибы приподнялись над поверхностью кристалла, образовав подобие узора, выполненного сканью. И по мере того, как из разрезанной руки господина Свистунова текла кровь, узор этот всё отчетливее складывался в символы, напоминавшие арабскую вязь. Кузьма Петрович подозревал: буквы арабицы складывались именно в те слова, которые он недавно произносил, глядя в красный гримуар.

Как только символы проступили отчётливо, купец-колдун отвёл от кристалла-яйца пораненную руку своего гостя, выхватил из кармана сюртука приготовленный загодя белый шёлковый платок и крепко перетянул им ладонь Юрия Андреевича. Его кровь никуда более попасть не должна была. А потом Кузьма Алтынов взял с сундука коробок фосфорных спичек, мгновенно зажёг одну из них и с её помощью запалил факел, выпустивший к низкому потолку подвала целый сноп желтоватых искр.

Юрий Андреевич взирал на происходящее молча. И только по каплям пота, которые выступили у него на лбу в этом промозглом подземелье, можно было догадаться, какие ощущения он переживает. Кузьма же Петрович, прежде чем пустить загоревшийся факел в дело, вложил в правую руку господина Свистунова одну из мягко светивших масляных ламп — так, чтобы тот мог держать её за фарфоровую подставку.

— Не выпускайте сей предмет, что бы ни случилось, — проговорил купец-колдун.

Лампа не являлась атрибутом обряда, который он собирался совершить. Изначально купец-колдун даже и не думал вручать её своему гостю. Однако была вещь, которую Кузьма Петрович узнал только теперь. И знание это, быть может, помогло бы им решить дело в дальнейшем.

Но сейчас предстояло разобраться с иной надобностью. Купец-колдун по очереди поднёс горящий факел к двум терракотовым курильницам: сперва к той, в которой находился голубовато-серый порошок, потом — к порошку розовому. Для этого ему пришлось наклониться: Кузьма Петрович был высок ростом. По подвалу тут же поплыли миазмы, которые, смешиваясь между собой, становились совсем уж непереносимыми. Из-за полынной горечи запах крови ощущался как свойство некого запредельного, космического ужаса. И, казалось, ужас этот доставил из иного мира на своих крыльях мифический кельтский ворон, который сам же в этом полёте и сгорел — только зловоние истлевших перьев от него и осталось.

Кузьма Петрович оглянулся на своего гостя. Тот стоял, дыша через рот — коротко и часто; однако лампу он держал крепко и глаза не зажмуривал — хоть от курильниц исходил дым, попадавший ему в лицо.

Купец-колдун резко ударил в пол горящим факелом — погасил его. И тотчас весь подвал сотрясла ощутимая дрожь. Можно было бы подумать: в уездном Живогорске, что находился в ста восьмидесяти верстах к юго-востоку от Москвы, вдруг случилось землетрясение. Однако Кузьма Алтынов на сей счёт не заблуждался: такая дрожь возникала в его подвале уже не в первый раз. Предыдущие его опыты по части некромантии ею же сопровождались. И он точно знал: никто в доме этих колебаний не ощутил. Возникший сейсмический феномен был весьма ограниченного характера.

На всякий случай Кузьма Петрович бросил взгляд на господина Свистунова, но тот стоял на ногах твёрдо и смотрел на хозяина дома выжидательно. Подземные толчки явно не поколебали его решимости. И купец-колдун снова шагнул к пюпитру, на котором лежал раскрытый гримуар.

Встав так, чтобы не выпускать из поля зрения Юрия Андреевича, Кузьма Алтынов снова взялся за произнесение диковинных заклятий — кто только измыслил такие: язык сломаешь! И, по мере того, как слова слетали с его уст, вонючий дым всё более плотно обволакивал господина Свистунова. Дымовая завеса не повторяла контуры его фигуры — лепила поверх них нечто своё. Причём более всего трудилась над его лицом. Так что четверть часа спустя, поглядев на своего гостя, купец-колдун уже не увидел черт Юрия Андреевича. На него глядело, слегка колеблясь в свете масляных ламп, лицо другого мужчины: похожего на Юрия Свистунова, но старше его летами. И явно пребывающего в состоянии крайнего смятения.

Кузьма Петрович понял: момент настал. И у него в запасе имеется минуты, много — если две.

— Андрей Свистунов, — громко проговорил он, — твой сын желает узнать, кто убил тебя! И назови причину, по которой тебя убили — ежели она тебе известна!

Получить ответ на второй вопрос купец-колдун хотел не меньше, чем на первый. У него уже возникли собственные догадки, и он желал их либо подтвердить, либо опровергнуть.

Двухцветный дым пошёл рябью, и купцу-колдуну почудилось на миг: по лицу призрака, вызванного из мира теней, катятся слёзы. Это было бы совсем некстати — время-то уходило! Но — когда зазвучал мужской голос, в нём и намёка не ощущалось на плаксивость. Как, впрочем, отсутствовало в нём и сходство с голосом Юрия Свистунова — хотя, когда зазвучала речь, у того зашевелились губы. Кузьма Петрович видел это и сквозь дымовую завесу.

— В меня выстрелил, — проговорил человек, убиенный двадцать пять лет назад, — тот, кого я считал благодетелем нашего семейства.

Он назвал имя — всего одно. И в тот же миг подвал содрогнулся — сильнее, чем в прошлый раз. С потолка посыпалась известь, перемешанная с пылью. Зазвенели абажуры масляных ламп. Послышался костяной перестук из запертого сундука, и с крышки его соскользнул на пол коробок фосфорных спичек. А Свистунов-старший между тем прибавил.

— Почему он решил убить меня — того я не ведаю. И умоляю меня отпустить! Иначе…

Кузьма Петрович не стал дожидаться, пока он договорит. Чего доброго, от нового сотрясения пола весь подвал мог бы обвалиться! И купец-колдун одним движением захлопнул гримуар, что лежал перед ним на пюпитре.

Облако дыма, висевшее в воздухе, тотчас утратило контуры человеческой фигуры — остались только туманные завихрения. Они были почти прозрачны, и Кузьма Петрович увидел: глаза Юрия Андреевича Свистунова закрылись, он покачнулся — и наверняка упал бы, если бы купец-колдун не подхватил его за подмышки и не усадил на крышку дубового сундука. После этого господина Свистунова начало трясти, как в вагоне на Николаевской железной дороге. И Кузьма Алтынов едва успел забрать у него карсельскую лампу — не то разбиться бы ей вдребезги о каменный пол задымлённого подвала.