Он пришёл — в полдень. Без предупреждения, без приглашения, без церемонного письма на гербовой бумаге, как полагалось между домами, — просто появился: у ворот, с двумя слугами, с лаковой коробкой в руках, с улыбкой — мягкой, располагающей, безупречной. Хана доложила: «Фудзивара-сама просит аудиенции у госпожи». Не у господина. Кацуро — уехал на Совет утром, и Рэн — знал. Знал — что уехал, знал — когда вернётся, знал — что Аяме одна в поместье с прислугой и охраной.

Аяме — приняла. Потому что отказать — невозможно; потому что Фудзивара — второй по силе дом после Минамото, и дипломатия требует вежливости, даже когда руки дрожат от недосна и под глазами — тени, которые не скрыть пудрой. Потому что — Рэн Фудзивара, при всей его внезапности, — не был угрозой. Не ощущался — угрозой. Не был — тем, кого стоило бояться. Пять жизней научили Аяме чувствовать опасность — кожей, затылком, тем безымянным чутьём, которое спасало (не от ножа — от другого: от плохих браков, от неверных союзов, от людей, чьи улыбки пахли ядом). И — рядом с Рэном — это чутьё молчало. Спокойно, ровно, тихо. Как рядом с мебелью. Как рядом с — ничем.

Она приняла его в малой гостиной — той, что окнами на восток, подальше от сада, подальше от деревьев с бутонами. Ставни — приоткрыты (для приличия; при госте — нельзя сидеть в темноте; нельзя показывать — страх). Свет — мягкий, утренний, безопасный: с восточной стороны — сакуры нет, только бамбук и камни.

Рэн вошёл — и комната стала легче. Он обладал этим даром: заполнять пространство не собой (как Кацуро — тяжестью, весом, присутствием), а — лёгкостью. Воздухом. Уютом. Рядом с ним — хотелось расслабиться, опустить плечи, выдохнуть. Он — не давил. Не занимал. Не — претендовал. Просто — был: негромкий, внимательный, приятный. Как хорошая музыка. Как — фон.

— Тачибана-сама, — поклон. Глубокий, уважительный, с той точной мерой, которая говорила: «я ценю вас, но не заискиваю». — Простите визит без предупреждения. Был в северном квартале по делам — и подумал: непростительно находиться так близко к дому Минамото и не засвидетельствовать почтение его прекрасной хозяйке.

— Вы слишком добры, Фудзивара-сама, — ответила Аяме. Жестом — приглашая сесть. Хана — уже несла чай: зелёный, дорогой, в чашках без трещин. Аяме — контролировала: голос ровный, руки спокойные, улыбка — в нужном регистре. Безупречная хозяйка. Безупречная жена. — Поздний визит — не помеха, когда гость приятен.

Он сел — напротив. Лаковую коробку — положил между ними, на низкий столик. Не — сразу. Сначала — чай. Разговор. Поздравления.

— Совет гудит, как растревоженный улей, — сказал Рэн, принимая чашку обеими руками (изящно; его пальцы — длинные, тонкие, музыкальные; не воина руки — поэта, каллиграфа, придворного). — Ваш брак стал главным событием зимы. Многие — удивлены. Минамото-сама и дочь Тачибана... неожиданно. Красиво — но неожиданно.

— Неожиданность — не всегда недостаток, — ответила Аяме. Отпила чай. Спокойно.

— О, безусловно, — его улыбка — чуть шире, чуть теплее, с ямочкой на левой щеке (обаяние — природное, необработанное, неопасное). — Напротив. Свежий ветер — всегда к лучшему. Минамото-сама в последние годы был... как бы выразиться... герметичен. Закрыт. Совет опасался, что он так и останется — один. А одинокий глава сильнейшего дома — это нервирует всех остальных.

— И вас? — спросила Аяме. С лёгкой иронией. Проверяя — границы.

— И нас, — Рэн кивнул. Без стеснения. Честно — или убедительно; разница — не всегда различима. — Одинокий Минамото — непредсказуем. Женатый Минамото — устойчив. А устойчивость соседа — покой для всех.

Логика — безупречная. Дипломатическая, гладкая, разумная. Ничего — за чем спрятана бы угроза. Ничего — что вызвало бы тревогу. Просто — умный человек говорит умные вещи. Рэн — всегда был таким: на приёме, на свадьбе, сейчас. Гладкий. Приятный. Незапоминающийся — в том смысле, что после разговора с ним не оставалось осадка, тревоги, напряжения. Только — лёгкость. Только — «какой приятный человек».

— Подарок, — сказал он, придвигая лаковую коробку. Пальцы — на крышке, чуть задержались, как будто сомневаясь, но — нет, не сомнение; жест — выверенный, создающий паузу, привлекающий внимание. — Свадебный. Запоздалый, за что — прошу прощения. Выбирал долго.

Аяме — приняла коробку. Открыла.

Веер. Шёлковый, на бамбуковых пластинах — тонких, гибких, отполированных до атласного блеска. Ткань — белая. Рисунок — ветвь сакуры. Лепестки — нежно-розовые, прозрачные, как живые, с тончайшей прорисовкой прожилок, с каплями росы, мерцающими серебром. Работа — мастерская, дорогая, изысканная.

Сакура.

Аяме — не вздрогнула. Не побледнела. Не — выдала. Пять жизней — научили. Тело — кричало (пот, тошнота, дрожь — всё то же, всё знакомое, всё — автоматическое), но лицо — молчало. Улыбка — на месте. Глаза — благодарные. Руки — спокойные (почти; чуть крепче сжала пластины; но это можно списать на восхищение).

— Прекрасная работа, — сказала она. Ровно. — Благодарю вас, Фудзивара-сама. Изысканный выбор.

— Весна скоро, — улыбнулся Рэн. Легко. Невинно. Как — о погоде. — И я подумал — что может быть лучше для молодой жены, чем напоминание о самом прекрасном времени года? Сакура в поместье Минамото, говорят, особенно хороша. Старые деревья, редкие сорта — Минамото-сама, я слышал, гордится своим садом.

Он — не гордится, подумала Аяме. Он не заходит в сад. Не замечает деревьев. Сад — для него — фон, не предмет гордости. Откуда — ты это взял, Рэн? От кого — услышал? Или — придумал? Или — знаешь этот сад лучше, чем должен?

Мысль — мелькнула и ушла. Не зацепилась. Не — осталась. Потому что Рэн — уже говорил дальше, уже перешёл к другому — к новостям Совета, к смене торгового интенданта, к слухам о помолвке Асано, — и его голос — негромкий, приятный, льющийся — заполнял пространство, и тревога — рассеивалась, растворялась, отступала.

— Кстати, — он произнёс, между делом, как бы случайно, как бы между двумя глотками чая. — Не скучаете ли вы? Одна в поместье — целыми днями. Минамото-сама, насколько я знаю, уезжает рано — на Совет или в ставку... Для женщины, привыкшей к обществу, это может быть — утомительно.