Она увидела их утром — на четвёртой неделе брака, через три дня после свитка.

Стояла у окна, в кабинете (их кабинете — она наконец привыкла, наконец осмелилась, наконец позволила себе это «их»), с чашкой чая в руках, смотрела во двор — рассеянно, не сосредоточенно, думая о другом (о свитке, спрятанном в шкатулке среди слоёв ткани; о лице — своём лице — нарисованном за семь лет до рождения; о руке на щеке и смехе, которого она не помнила), — и взгляд скользнул по саду привычным маршрутом: камни, мох, пруд, мостик, деревья —

Бутоны.

На дальней вишне — старой, раскидистой, с узловатым стволом и низкими ветвями, — бутоны. Маленькие. Плотные. Розоватые — едва, чуть, на грани видимости, но — розоватые. Набухшие. Готовые. Ждущие — тепла, света, ещё нескольких дней, — чтобы лопнуть. Раскрыться. Зацвести.

Чашка — выскользнула. Аяме — не почувствовала, как пальцы разжались, не услышала звук — керамика о дерево, чай — по полу, — не увидела: потому что мир сузился до одной точки, до одной ветви, до розоватых точек на тёмной коре, — и всё остальное перестало существовать.

Тело — отреагировало раньше разума. Тело — помнило пять смертей лучше, чем разум помнил слова и числа. Тело — знало: розовое на ветвях — значит скоро. Значит — дни, не недели. Значит — нож, и боль, и лепестки на вкус, и тьма. Тело — включило то, что включалось всегда, во всех кругах, при виде первых почек: холодный пот. Мгновенный, ледяной, заливающий спину, шею, виски. Тошнота — глубокая, утробная, не от желудка — от кишок, от нутра, от того места внутри, куда входил нож (слева, глубоко, всегда — слева). Дрожь — в руках, в коленях, в челюсти, мелкая, неконтролируемая, постыдная.

Аяме — отступила от окна. Шаг. Два. Три. Пока ветвь с бутонами не исчезла из поля зрения. Пока — стена не закрыла сад. Пока — розовое не скрылось. И — только тогда — вдох. Первый за — сколько? Секунд десять? Двадцать? Она не дышала — двадцать секунд — глядя на бутоны сакуры — и не заметила.

Четырнадцать дней, подсчитала она. Автоматически. Привычно. Как считала — в каждом круге. Бутоны — розовые, но плотные — значит, до полного цветения — десять-четырнадцать дней. При тёплой погоде — десять. При холодной — четырнадцать. Может быть — больше, если ударят заморозки. Может быть — меньше, если придёт южный ветер.

Десять-четырнадцать дней.

Она опустилась — на пол. Рядом с разлитым чаем. Села — на пятки. Положила руки — на колени. И — сжала. Пальцы — в ткань кимоно. До белых костяшек. До боли в суставах. Боль — помогала. Возвращала. Якорила — в это тело, в эту комнату, в этот момент. Не — в прошлое. Не — в сакуру. Не — в нож.

Я знала, сказала она себе. Жёстко. Трезво. Голосом, которым говорила с собой в каждом круге, голосом выживания. Я знала — что весна придёт. Знала — с первого дня. Считала — с первого дня. Готовилась. Планировала. Вышла замуж — за него — именно поэтому: чтобы быть рядом, чтобы видеть, чтобы контролировать. Это — не сюрприз. Это — расписание. Я — знала.

Но — знать и видеть — разные вещи. Знать, что весна придёт, — одно. Видеть — бутоны на ветвях, розовые, набухшие, живые, — другое. Первое — абстракция, число, план. Второе — тело, пот, тошнота, дрожь.

Второе — пять ножей в живот. Пять — раз. Один — и тот же.

Она вытерла пот — со лба, с висков. Подобрала чашку. Промокнула чай — рукавом (потом — переоденется; сейчас — неважно). Встала. Расправила кимоно. Лицо — ровное. Руки — почти не дрожат (если не смотреть пристально; если не знать, куда смотреть). Дыхание — контролируемое. Она — в порядке. Она — справляется.

Четырнадцать дней. Я — справлюсь.

К вечеру — она закрыла ставни. В спальне. В кабинете. В коридоре, ведущем к саду. Попросила Хану — мягко, с улыбкой, с тем тоном, который означал «не спрашивай» — не открывать окна на южную сторону. Хана — посмотрела. Долго. С тем выражением — служанки, которая видит больше, чем положено, знает больше, чем говорит. Но — кивнула. Не спросила.

На следующий день — Аяме не вышла в сад. Впервые за три недели. Раньше — она гуляла каждый день: по дорожкам, вокруг пруда, мимо деревьев — голых, зимних, безопасных. Теперь — нет. Теперь — деревья перестали быть безопасными. Теперь — на них были бутоны, и каждый бутон — обещание лепестков, и каждый лепесток — обещание ножа, и Аяме — не могла. Физически. Тело — отказывалось. Ноги — не несли. Горло — сжималось. При одной мысли — о саде, о ветвях, о розовом.

Кацуро — заметил на второй день. Вернулся из ставки — раньше обычного, как всё чаще в последние недели (он возвращался раньше; она замечала; не спрашивала — почему; боялась ответа; боялась — что ответ будет «потому что хочу быть рядом с тобой», и тогда — что делать с этим, когда через двенадцать дней — сакура?) — и нашёл её в кабинете, за закрытыми ставнями, в полумраке, при свечах. Середина дня — а она сидела при свечах, как в ночи.

— Душно, — сказал он. Не — вопрос. Констатация. Потянулся — к ставням. Открыть.

— Не надо, — быстро. Слишком быстро. Аяме услышала себя — и поморщилась внутренне. Слишком — резко. Слишком — очевидно. — Голова болит. От света — хуже.

Он — остановился. Рука — на ставне. Повернулся — к ней. Посмотрел. Тем взглядом, от которого ей всегда хотелось отвернуться, потому что он — видел. Читал. Как карту. Как — всегда.

— Второй день, — сказал он. Негромко. — Ты не выходила вчера. Не выходишь сегодня. Ставни закрыты. Ты — бледная.

— Весна, — ответила Аяме. С улыбкой. С той лёгкой, ироничной, чуть уставшей улыбкой, которую она отточила за пять жизней: идеальная маска. — Я плохо переношу смену сезонов. Всегда — так. Мигрени, слабость. Через неделю пройдёт.

Ложь — безупречная. Правдоподобная. Проверяемая: весенние мигрени — обычное дело для женщин, любой лекарь подтвердит. И — Кацуро не мог знать, что это неправда. Он знал её — месяц. Один. Не пять жизней. Не — вечность. Один — короткий, ослепительный, медовый месяц. Откуда ему — знать, как она переносит весну? Откуда — догадаться, что за закрытыми ставнями — не мигрень, а ужас?