Библиотека Минамото занимала всё восточное крыло — три комнаты, соединённые арочными проёмами, с потолками такими высокими, что утренний свет, падающий из верхних окон, успевал потерять резкость, прежде чем коснуться пола. Полки — от пола до потолка, тёмное дерево, лакированное до зеркального блеска. Свитки, кодексы, переплетённые тетради, карты, связки писем — сотни, тысячи, поколения. Четыреста лет дома Минамото, сжатые до бумаги и туши. Пыль — тонкая, благородная, невидимая в воздухе, но ощутимая на пальцах — лежала на всём равномерным, нетронутым слоем. Кацуро — не читатель. Стратег, солдат, политик — но не книжник. Эти комнаты ждали хозяина, который придёт и откроет их, и Аяме — пришла.

Она начала с очевидного: родословные, земельные реестры, судебные записи. Двадцать третий день брака, шестнадцать дней до примерной даты цветения сакуры, и каждый день — на счету. Она искала — связь. Между кланами. Между Минамото и Тачибана. Между ней и ножом, который приходил каждую весну. Искала — имена, даты, конфликты, долги, обиды. Любую нить, за которую можно потянуть. Любой — ответ.

Первые две комнаты — не дали ничего. Родословные — безупречные, скучные. Земельные реестры — подробные, аккуратные, без аномалий. Судебные записи — незначительные: споры о границах, о водных правах, о наследстве младших ветвей. Ничего — что объясняло бы пять смертей. Ничего — что указывало бы на причину.

Третья комната — дальняя, самая маленькая, — была другой. Здесь хранилось личное: не клановое, не официальное, а — семейное. Письма (связки, перевязанные выцветшими лентами). Дневники (потёртые, с загнутыми страницами). Рисунки — на отдельных свитках, в футлярах из бамбука и потемневшего лака, сложенные — в нижние ящики шкафа, закрытые на простую деревянную задвижку, не на замок. Не — секрет. Просто — забытое.

Аяме — открыла нижний ящик. Левый. Дальний. Тот, до которого — труднее всего дотянуться, который — дальше всего от двери, глубже всего в пыли. Машинально. Она обыскивала поместье — систематично, методично, без пропусков, как учили пять жизней: проверяй всё, начинай с того, что прячут дальше всего. Но — ничто не подготовило.

Свитков в ящике — три. Два — рисунки: пейзаж (горы, река, мост — мастерская работа, тонкая кисть, дорогие краски) и портрет старика в церемониальном облачении (дед Кацуро? прадед?). Третий — в самом низу, в бамбуковом футляре без крышки, с потемневшими от времени краями. Аяме достала его — двумя руками, осторожно, чувствуя хрупкость бумаги под пальцами. Развернула.

И — мир остановился.

Женщина — под сакурой. Стоящая — вполоборота, с чуть наклонённой головой, с рукой — поднятой к ветви, касающейся лепестков кончиками пальцев. Белое кимоно — простое, без узоров, без вышивки, — ткань, прорисованная с такой любовью к складкам, к теням, к тому, как она облегает тело, что казалась настоящей: протяни руку — и почувствуешь шёлк. Волосы — чёрные, длинные, до пояса, распущенные (не собранные, не уложенные — свободные; так не ходили при дворе; так — ходили дома, в саду, наедине; так — позволяли видеть только самому близкому). Лицо —

Лицо.

Аяме — не дышала. Руки — держащие свиток — окаменели. Глаза — не мигали. Лицо на рисунке — смазано: время, влага, неосторожное хранение — стёрли часть линий, размыли контуры. Но — достаточно. Более чем — достаточно. Овал — узкий, точёный. Подбородок — острый. Линия шеи — длинная, с тем характерным наклоном, который Аяме видела каждый день — в зеркале. Разрез глаз — чуть вытянутый, чуть приподнятый к вискам. Губы — полные, с едва заметной улыбкой, не на губах — в уголках, в тенях вокруг рта, как будто женщина на рисунке знала что-то, чего не скажет, как будто — смеялась внутри.

Это — я.

Мысль — не оформленная, не логическая, не рациональная. Мысль — из тела, из костей, из крови. Узнавание — мгновенное, абсолютное, как собственное отражение в тёмной воде: ты не анализируешь черты — ты знаешь. Знаешь — что это ты.

Аяме опустила глаза — к нижнему краю свитка. Подпись — была. Два столбца иероглифов: имя художника и дата. Имя — стёрто почти полностью; видны лишь фрагменты: первый иероглиф (часть его, верхняя половина — знакомый элемент, повторяющийся в клановых записях Минамото), последний (не читаем). Между ними — пустота, бумага, повреждённая водой или временем. Но — видно: почерк — мужской. Уверенный. Крупный. С сильным нажимом, с резкими штрихами, без декоративных завитков. Почерк — человека, привыкшего к кисти как к инструменту, а не как к украшению.

Дата — читалась. Частично, но читалась. Год — третий год эры Тэнкэй. Аяме — знала хронологию (четыре жизни при дворе; хронологию она выучила наизусть в третьем круге, от скуки и отчаяния). Третий год эры Тэнкэй — это — двадцать шесть лет назад.

Двадцать шесть лет.

Аяме — девятнадцать.

Этот рисунок — сделан за семь лет до её рождения.

Она — положила свиток. На колени. Медленно. Руки — дрожали, мелко, непослушно, и она — сжала пальцы в кулаки, разжала, снова сжала. Посмотрела — ещё раз. На лицо. На волосы. На руку, касающуюся сакуры. На белое кимоно. На — себя. Себя — невозможную, несуществующую, нарисованную за семь лет до того, как она родилась, — мужчиной из клана Минамото, чьё имя стёрло время.

Это — не может быть я. Двадцать шесть лет назад — меня не было. Не было — нигде. Ни в одном круге. Моя первая память — второй круг, пробуждение в четырнадцать лет. До этого — ничего. Пустота. Чистая, абсолютная, непроницаемая.

Значит — совпадение. Похожая женщина. Другой род. Другое время. Просто — похожая.

Но — тело говорило иное. Тело — узнавало. Не — рисунок. Что-то — за ним. Что-то — в нём. В этом саду. В этих лепестках. В этой руке, тянущейся к ветви. В этом наклоне головы — её наклоне, том самом, который она делала непроизвольно, когда слушала, когда думала, когда смотрела на что-то красивое.

И тогда — вспышка.

Не — память. Не — воспоминание. Что-то — другое: короче, ярче, острее. Как молния — за закрытыми глазами. Как — ожог.