Приём при дворе — зимний, предновогодний, один из тех ритуалов, которые империя исполняла с неизменностью восхода: каждый год, каждый декабрь, каждый раз — одинаково. Фонари. Музыка. Шёлк. Сотни лиц — знакомых и незнакомых, важных и ничтожных, опасных и безразличных. Всё — как всегда. Всё — как в каждом из шести кругов, потому что империя не менялась, менялась только Аяме.

Она стояла рядом с Кацуро — на полшага позади, как подобало невесте, в кимоно цвета зимней сливы, с волосами, уложенными Ханой в сложную конструкцию из гребней и шпилек, с лицом, на котором лежала правильная маска: спокойствие, достоинство, лёгкая отстранённость. Будущая жена Минамото Кацуро. Дочь дома Тачибана. Женщина, которой нечего скрывать и нечего бояться.

Кацуро представлял её — коротко, точно, с той экономией слов, которая была его стилем: «Тачибана Аяме, моя невеста.» Не «будущая жена» — «невеста.» Слово — мягче, ближе, теплее, чем требовал протокол. Аяме отметила. Каталогизировала. Спрятала — в ту папку, которая росла с каждым днём и которую она боялась открывать.

Зал — огромный, с потолками, теряющимися в полутьме, с колоннами, увитыми зимними ветвями. Люди — перемещались, как фигуры в сложной игре: поклоны, шёпот, смех, звон чашек. Аяме знала этот танец — знала наизусть, до последнего жеста, до последней интонации. Шесть жизней при дворе. Шесть кругов — одних и тех же лиц, одних и тех же слов, одних и тех же интриг, меняющих форму, но не суть.

Кацуро ушёл — ненадолго, к группе военных у северной стены, где шёл разговор, требующий его присутствия. Коснулся её локтя — мимолётно, почти незаметно для окружающих, но достаточно для неё — и сказал тихо: «Я скоро.» Ушёл. Она осталась — у столба, с чашкой сливового вина, с маской на лице и с ощущением фантомного тепла на локте.

И тогда — увидела его.

Ёширо Асано вошёл в зал — как всегда входил, в каждом из кругов, где Аяме его знала: широко, уверенно, заполняя собой пространство. Высокий — выше Кацуро на полголовы. Широкоплечий — но иначе, чем Кацуро: не тяжело, а размашисто, с юношеской щедростью тела, которое ещё не знает пределов. Красивый — откровенно, ярко, без оговорок: резкие скулы, тёмные глаза, волосы — чёрные, густые, стянутые шнуром небрежно, словно наспех, словно он не считал нужным тратить время на причёску (и не считал — Аяме знала). Молодой генерал. Восходящая звезда дома Асано. Двадцать три года — и уже командует авангардом северной армии.

В этом круге — они незнакомы. Он не знал её лица. Она — знала его. Каждую линию, каждый шрам (тонкий, над левой бровью — от тренировочного меча, полученный в четырнадцать лет, он рассказывал ей об этом — в другой жизни, в другой постели, в другом мире, который закончился ножом и лепестками).

Четвёртый круг. Ёширо.

Память — не вспыхнула. Не обожгла. Пришла — медленно, тяжело, как приходит прилив: неостановимо, но без насилия. Просто — заполнила. Просто — была.

Его руки — на её лице. Большие, горячие, пахнущие кожей и лошадьми. «Я не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому. Никогда.» Голос — хриплый от чувства, от той избыточности, которая была его главной чертой: слишком много всего, слишком быстро, слишком яростно. Любил — как воевал: всем телом, без оглядки, без тактики.

Его смех — громкий, заразительный, на весь дом. Его злость — такая же громкая, такая же избыточная. Его клятвы — щедрые, горячие, данные так легко, словно слова ничего не стоили, словно обещание — это дыхание, которого всегда достаточно.

Его отсутствие — в тот день. Весенний. Последний. Когда лепестки сакуры засыпали дорожки, и нож вошёл под ребро, и она упала — в пустом дворе, в пустом саду, потому что Ёширо — уехал. Утром. На заставу. «Вернусь через три дня, подожди.» Не вернулся. Не три дня — а никогда. Потому что ждать было некому.

Он не виноват. Он не знал. Он не мог знать. Но его — не было. И это — единственное, что имеет значение.

Аяме смотрела на него — через зал, через толпу, через пропасть одной жизни — и ждала. Чего-то. Боли. Тоски. Гнева. Хотя бы — сожаления. Хотя бы — тени того, что было: того жара, той нежности, того отчаянного «люблю», которое она шептала в его плечо тёмными ночами четвёртого круга.

Ничего. Тишина. Пустая комната, в которой когда-то стояла мебель — а теперь только пыль и следы на полу: здесь — кровать, здесь — стол, здесь — жизнь. Была. Вынесена. Пространство — освобождено. Для чего — она не знала. Но — пусто. Совершенно, бесповоротно, окончательно — пусто.

Ёширо прошёл мимо — в десяти шагах, не взглянув на неё, не заметив. Рассмеялся — чему-то, что сказал его спутник. Смех — тот самый, громкий, щедрый, на весь зал. Аяме слышала этот смех — и не чувствовала ничего, кроме усталости. Тяжёлой, костной, той, что копится не за одну жизнь — за пять. Усталости от того, что люди не меняются. Что Ёширо — в каждом круге, в каждой жизни — одинаков: горячий, щедрый, ненадёжный. Не по злобе. По природе. Как огонь — не по злобе сжигает, а потому что огонь.

Я любила тебя, подумала Аяме. Без горечи. Без нежности. С той констатирующей ясностью, с которой смотрят на выцветшую картину: было — красиво. Было — живо. Теперь — память. Краска — осыпалась. Холст — потемнел. Рама — рассохлась.

Я любила тебя, и ты любил меня, и это ничего не изменило. Не спасло. Не защитило. Ты обещал — и уехал. Нож вошёл — и тебя не было. Не потому что предал — потому что так устроен. Потому что любовь — для тебя — это костёр: горит ярко, но отвернулся — и погас. Не со зла. Просто — отвернулся.

Она отпила вино. Сливовое. Сладкое. Холодное — приятно, на контрасте с теплом зала. Ёширо — удалялся, терялся в толпе, становился — спиной, затылком, силуэтом среди десятков других силуэтов. Незнакомец. В этом круге — незнакомец. И — если Аяме решит правильно — останется им.

Она повернула голову.

И — встретила взгляд.

Кацуро стоял у северной стены — в пятнадцати шагах, среди военных, с чашкой в руке, с лицом, повёрнутым — к ней. Не к собеседникам. Не к залу. К ней. Смотрел — и Аяме не знала, как долго. Секунду? Минуту? Всё время, пока она смотрела на Ёширо?