Сон не шёл.

Аяме лежала — с открытыми глазами, в темноте, под тяжестью одеяла, которое давило, а не грело. Тело — уставшее после дня при дворе: мышцы ныли, виски пульсировали, за глазами — та тупая, давящая боль, которая приходит от слишком долгого напряжения, от слишком многих лиц, от слишком многих масок, надетых и снятых и надетых снова. Тело просило сна — но разум не отпускал. Крутился. Перебирал. Возвращался — к взгляду через зал, к кивку, к улыбке, которую она не планировала и не могла забрать обратно.

Час — или два, или три, она не считала — прошёл в этом мучительном кружении, прежде чем Аяме сдалась. Откинула одеяло. Поднялась, набросила на плечи хаори — тонкое, ночное, не для чужих глаз — и вышла. Не на прогулку. Не по делу. Просто — из комнаты, из темноты, из собственной головы, которая стала тюрьмой.

Веранда северного крыла выходила в сад — не парадный, а малый, внутренний, с прудом и старыми соснами. Ночью — он был другим: не ухоженным, не красивым — живым. Дикой, ночной жизнью: шорох ветра в хвое, плеск чего-то в пруду (рыба? лягушка? тень?), запах — тяжёлый, сладкий, от ночных цветов, которые Аяме не могла назвать, но узнавала этот аромат: густой, почти телесный, из тех, что кружат голову и путают мысли.

Она вышла на веранду — и остановилась.

Кацуро — уже там. Сидел — на краю, ноги свешены вниз, спина — к столбу, голова — откинута. Тоже — в домашнем: простое тёмное кимоно, незастёгнутое у горла, волосы — свободные, рассыпанные по плечам. В руке — ничего. Не чашка, не свиток, не оружие. Просто — руки на коленях. Просто — человек, который тоже не спит.

Он повернул голову — на звук. На неё. И — не удивился. Как будто ждал. Как будто знал — что она придёт. Или — как будто ему было всё равно, кто: она, ночь, тишина — лишь бы не одному.

— Не спится? — спросил он. Тихо. Голос — ночной: ниже, мягче, без дневной чёткости.

Аяме должна была уйти. Вернуться в комнату. Не оставаться — ночью, вдвоём, в полутьме, в ночной одежде, с его расстёгнутым воротом и её хаори, под которым — только нижнее кимоно, только тонкий шёлк, только кожа. Должна была — по правилам, по приличиям, по осторожности, которая хранила её пять жизней.

Она не ушла.

— Не спится, — сказала. И села — рядом. Не вплотную — на расстоянии руки. Достаточно далеко для приличия. Достаточно близко для того, чтобы чувствовать его тепло — в холодном ночном воздухе — как границу, как магнит, как обещание.

Молчание. Не тяжёлое — не то, которое нужно заполнять. Другое. Живое. Дышащее. Из тех, что бывают между людьми, которые уже сказали — телами, взглядами, жестами — больше, чем слова способны вместить, и теперь — просто рядом. В ночи. В тишине. В запахе цветов, от которых кружится голова.

Кацуро заговорил первым. Не сразу — через минуту, или две, или десять; время — странное ночью, текучее, ненадёжное.

— На приёме, — сказал он. Медленно. Подбирая слова — или решаясь. — Тот генерал. Асано. Вы смотрели на него.

Не вопрос. Констатация. Без упрёка — но с чем-то за ней, за этой констатацией, с чем-то, что он прятал в ровности тона, в нейтральности формулировки.

— Да, — ответила Аяме. Правда — всегда проще. — Смотрела. Мне показалось... что я его знаю. Ошиблась.

Кацуро молчал. Секунду. Две. Потом — повернул голову. Посмотрел на неё — в полутьме, в лунном свете (луна — узкая, зимняя, серебряная — висела над соснами, давая ровно столько света, чтобы видеть лица, но не выражения). Посмотрел — долго. С тем взглядом, который она не умела классифицировать, который не вписывался ни в одну из её категорий: не оценка, не подозрение, не желание. Что-то — поверх. Глубже. Больнее.

— Почему я? — спросил он. Тихо. Так тихо, что Аяме — на мгновение — не была уверена, что услышала. Что — не придумала. Что это — не её собственный вопрос, заданный ей же ночной тишиной. — Из всех людей при дворе. Из всех — кому вы могли предложить этот союз. Почему — я?

Вопрос — простой. Законный. Тот, который должен был прозвучать — давно, в первый день, в первый час, когда она пришла к нему с предложением, невозможным в своей прямоте. Не прозвучал — тогда. Прозвучал — сейчас. Ночью. На веранде. Когда между ними — расстояние руки и запах ночных цветов и всё то, что копилось — с тренировки, с конюшен, с взгляда через зал.

Аяме молчала. Потому что — правда. Правда — невозможна. Правда — звучит как безумие: «потому что вы — рядом каждый раз, когда я умираю, и я не знаю — враг вы или спасение, и единственный способ выяснить — быть ближе, быть рядом, быть вашей.» Правда — нечеловечна. Правда — из шести жизней и пяти смертей. Правда — не для этой ночи.

Но и ложь — невозможна. Не — сейчас. Не — ему. Не — с его голосом, тихим и уязвимым, не — с его вопросом, который стоил ему больше, чем он показывал.

Молчание — затянулось. Стало — ответом. Неправильным. Он кивнул — медленно, как человек, получивший подтверждение тому, чего боялся.

— Вы смотрите на меня, — сказал он. Ещё тише. Не глядя — в сад, в темноту, в сосны. — Так, будто знаете меня тысячу лет. И ненавидите — за каждый из них.

Слова — ударили. Под рёбра. Точно. Больно. Так, как бьёт только правда — чужими устами, в неожиданный момент, когда не готова, когда щиты опущены, когда — ночь, и цветы, и его голос, и его профиль в лунном свете.

Тысячу лет. Ненавидите.

Не тысячу. Шесть. Шесть жизней. Шесть вёсен. Пять ножей — и он, всегда — рядом, всегда — в поле зрения, всегда — с этим лицом, последним, что она видит перед темнотой. Да — она смотрит. Да — в её взгляде — всё это: шесть кругов подозрения, страха, гнева, непонимания. Шесть кругов вопроса без ответа. Шесть кругов — ты? Ты — виноват? Ты — причина? Или — нет? И если нет — то почему ты всегда здесь? Почему — каждый раз? Почему — твоё лицо — последнее?

И — не ненависть. Не. Не — ненависть. Она хотела бы — ненависть проще, чище, не болит так, не путает, не заставляет стоять ночью на веранде и чувствовать его тепло и хотеть — ближе.