Гостя объявили после полудня — когда Аяме сидела в своих комнатах, перечитывая трактат о фортификации (третий за неделю; библиотека Минамото оказалась обширнее, чем она ожидала, и щедрее, чем любая, к которой она имела доступ прежде). Хана вошла — с тем выражением на лице, которое означало: что-то изменилось, что-то требует внимания.

— Прибыл гость, — сказала она. — Фудзивара. Тот — молодой, учтивый. Двоюродный брат главы, если правильно поняла. Управляющий передал: Минамото-доно просит вас присоединиться к обеду.

Аяме отложила свиток. Фудзивара. Второй по влиянию дом в Совете — после Минамото. Амбициозный, разветвлённый, с десятком ветвей и полусотней претендентов на всё, до чего можно дотянуться. Глава — Фудзивара Тадахиро — стар, осторожен, редко покидает столицу. Но у него — целая сеть: послы, посредники, дипломаты, рассылаемые по всей империи, как пауки рассылают нити. Двоюродный брат — один из них.

— Имя? — спросила Аяме.

— Фудзивара Рэн.

Имя — не вызвало ничего. Ни вспышки, ни тени, ни эха из прежних жизней. Фудзивара Рэн — кто-то на периферии, кто-то из тех многочисленных фигур при дворе, которые мелькали фоном, не задерживаясь в памяти. Аяме знала десятки таких: вторые, третьи, четвёртые сыновья великих домов, дипломаты и посредники, чья работа — быть везде и нигде, знать всех и не привлекать внимания. Безобидные. Полезные. Незапоминающиеся.

— Какое кимоно? — спросила она, уже поднимаясь.

Малый приёмный зал — не тот, в котором они завтракали вдвоём. Больше. Официальнее. С гербом Минамото на стене — серебряный журавль в полёте, — с расставленными подушками для троих, с посудой, которую Аяме уже научилась различать: гостевой фарфор, чуть более тонкий, с золотой каймой. Знак уважения — но не чрезмерного. Визит — важный, но не государственный. Обед — но не пир.

Кацуро — уже был. Сидел — в своём обычном месте, в тёмно-синем кимоно с гербами (официальное, не домашнее — тоже знак: гость заслуживает формальности). Напротив него — мужчина, которого Аяме видела впервые. Или — думала, что впервые; в шести жизнях лица путались, накладывались, сливались — но это лицо не находило отклика ни в одном из пяти слоёв памяти.

Фудзивара Рэн поднялся ей навстречу — плавным, неторопливым движением, с поклоном, выверенным до градуса: достаточно глубоким для будущей жены хозяина дома, достаточно лёгким для равного по рождению. Идеальный поклон. Идеальная дипломатия.

Аяме смотрела — и каталогизировала, как умела: быстро, цепко, по привычке, въевшейся в кости за пять жизней.

Возраст — двадцать четыре, может быть, двадцать пять. Сложение — среднее, не воин, не учёный — что-то между: достаточно подвижный, чтобы не казаться слабым, достаточно утончённый, чтобы не казаться грубым. Лицо — приятное. Не красивое — именно приятное: мягкие черты, тёплые глаза, улыбка, которая приходила легко и выглядела естественной. Волосы — каштановые, убранные просто, без претензий. Одежда — хорошая, неброская: серо-зелёное кимоно, без лишних украшений, без демонстрации богатства. Всё — ровно. Всё — «достаточно». Ничего — выдающегося. Ничего — за что зацепился бы взгляд.

Человек, созданный для того, чтобы быть — приятным. Удобным. Нетревожащим. Тем, кого впускают в дом, не задумываясь — зачем.

— Тачибана-сама, — сказал он. Голос — мягкий, с лёгкой хрипотцой. Тёплый. — Рад знакомству. Я — Фудзивара Рэн. Имею честь быть послом доброй воли между нашими домами. Позвольте выразить искреннее восхищение и поздравления по случаю вашей помолвки.

— Благодарю, Фудзивара-сан, — ответила Аяме. Опустилась на своё место — рядом с Кацуро, чуть позади, как подобало невесте: присутствующей, но не доминирующей. — Вы оказываете нам честь визитом.

Рэн улыбнулся — той своей лёгкой улыбкой, от которой лицо становилось ещё приятнее, ещё теплее, ещё безопаснее.

— Честь — моя. Минамото-доно и я — старые знакомые. Сколько лет, Кацуро-сан? Четыре? Пять?

— Шесть, — сказал Кацуро. Спокойно. Без напряжения, без настороженности — с тем ровным, чуть отстранённым дружелюбием, которое он выказывал людям, не принадлежащим к его ближнему кругу, но и не враждебным. — Осада Такэды. Ты привёз провиант, когда наши линии снабжения перерезали.

— А ты не отрубил мне голову, когда я опоздал на три дня, — Рэн рассмеялся. Легко, заразительно. — Я до сих пор благодарен за это проявление сдержанности.

Кацуро хмыкнул — почти улыбка. Почти. Аяме отметила: он — расслаблен. Не как с ней — иначе. Как с человеком, которого знает давно, не считает угрозой, не считает нужным выстраивать стены. Рэн — в категории «свой». Или, по крайней мере, — «безопасный».

Обед подали — неторопливо, блюдо за блюдом. Рыба, маринады, суп с грибами, рис — всё то же, что каждый день, но чуть обильнее, чуть изысканнее. Гостевая версия повседневности. Разговор тёк — легко, без усилий, направляемый Рэном с мастерством опытного дипломата: темы — нейтральные, интересные обоим, не требующие осторожности. Новости из столицы. Зимние дороги. Урожай прошлого года. Планы императора на весенний праздник.

Аяме слушала — внимательно, но без напряжения. Отвечала — когда обращались к ней. Наблюдала — Рэна. Его жесты: плавные, экономные, красивые — как у человека, который много времени проводит на приёмах и знает цену каждому движению. Его способ есть: аккуратно, без жадности, с удовольствием, но без демонстрации. Его способ слушать: голова чуть наклонена, глаза — на собеседнике, лёгкие кивки в правильных местах. Всё — приятно. Всё — правильно.

Ничего — тревожного. Ни единой ноты — фальшивой, ни единого жеста — неестественного. Просто — хороший гость. Хороший дипломат. Хороший человек — из тех, с кем легко и ни к чему не обязывает.

— Тачибана-сама, — обратился к ней Рэн, когда подали чай. Глаза — тёплые, внимательные, с тем искренним интересом, который хорошие дипломаты умеют изображать так, что от настоящего не отличишь. Или — который и есть настоящий; Аяме не видела разницы и не искала. — Я слышал, ваш дом — один из старейших в Совете. Какая история! Говорят, вашему поместью — больше трёхсот лет?