– Ты как? – спросила Пег.

Пег подождала с вопросом до тех пор, пока они не проломились на фургоне сквозь множество кустов, живых изгородей, японских садов камней и массу других препятствий, обогнули дом, оказавшись у парадного входа, выехали на асфальтированную подъездную дорожку, а затем с визгом и дребезгом резко свернули на Карантинную дорогу. Фредди был где-то в машине, не подавая голоса; вероятно, тратил все оставшиеся силы, чтобы держаться.

– Ты как? – повторила Пег, когда они выехали на более-менее прямую и ровную поверхность Карантинной дороги.

– Я-я з-з-за-за-мёрз-з! – послышался голос с пассажирского сиденья, гораздо слабее и тоньше, чем обычный голос Фредди.

– Ой, мой бедненький! – Пег протянула руку и коснулась его бедра – холодного и липкого. – Что они с тобой делали?

– Б-бассейн, – выдавил Фредди. – Н-навсегда, Пег.

– Я видела их возле бассейна, – кивнула Пег. Фургон достиг конца Карантинной дороги и свернул направо, на окружную дорогу 14. – Когда я вернулась домой, то нашла твою записку и маленькую карту, что ты нарисовал, и приехала так быстро, как только могла.

– С-с-спасибо.

– Я сперва подошла к парадной двери; там, где стояли машины. Но потом увидела, что все собрались позади дома, так что я подкралась поближе, прислушалась и поняла, что они ловят тебя.

– Да они меня уже поймали.

– Сейчас доберёмся домой, ты примешь горячую ванну, а я поджарю гамбургеры – как тебе такой план?

– Лучшее, что я слышал за сегодня.

Пег лишь полмили спустя начала понимать, что это значит.

– О, ты же собирался поговорить с теми докторами? – спросила она.

– Я слушал, что они говорят. Они не знали, что я там.

– И что же они сказали?

– Ну, первое, что я узнал… – начал Фредди, и Пег не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: он тянет время, а значит рано или поздно дойдёт до плохих новостей. – Так вот, первое, что я узнал – при разговоре со мной они будут мне лгать. Они так и сказали другим людям.

– А кто были эти другие?

– Не знаю, у них проходила какая-то вечеринка. У меня было чувство, словно я в замке Дракулы; не хотел бы я оказаться там ночью.

– В таких местах и днём нечего делать. Что ещё ты узнал, Фредди?

Долгая пауза, очень долгая. Насколько же плохие новости? Наконец Фредди произнёс:

– Ну, Пег, они сказали, что положение необратимое.

Пег потрясённо уставилась на дорогу. Вдоль обочины метались пятеро пьяных подростков, безуспешно пытаясь поймать попутку; она не обратила на них внимания.

– Необратимое?

– Они сказали, – донёсся до неё угрюмый голос Фредди, – то, что они называли антидотом, на самом деле не было антидотом. То есть они лгали мне с самого начала. У них, оказывается, было два препарата, и они не собирались их смешивать, а теперь выставляют всё так, будто это моя вина.

– Твоя вина? – воскликнула Пег, скривив верхнюю губу – она редко так делала, потому что выглядело некрасиво. – И они называют себя докторами? Как это низко – обвинить пациента!

– Вот именно. Они солгали мне насчёт антидота, а своим приятелям сообщили, что собираются солгать мне о том, что состояние необратимо. Так что я могу верить этим типам только тогда, когда они не догадываются, что я рядом.

– Возможно, это справедливо для любых врачей, – сказала Пег. – Но что если попробовать, Фредди? Почему бы не услышать другое мнение?

– Я не поверю ничему, что они мне скажут.

– Не они, кто-нибудь другой. Пусть другой врач осмотрит тебя, Фредди, насколько это возможно.

– Пег, эти типы задумали свой эксперимент; кто ж разбирается в нём лучше их самих?

Пег поморщилась, словно ощутив неприятный вкус во рту.

– Так ты считаешь, они правы?

– Ну, Пег, я уже месяц невидимый без каких-либо добавочных уколов или чего-то подобного. Если б это могло пройти само собой оно бы уже начало проходить, разве нет?

– Думаю, ты прав. Возможно.

Снова наступило молчание, пока каждый погружался в тревожные раздумья. Затем Фредди сказал:

– Я не виню тебя, Пег, за то, что ты собираешься сделать. Я поступил бы так же. Я хочу сказать, для мужчины внешний облик женщины важнее, чем для женщины внешность мужчины. Представь, что я никогда больше не увижу это милое личико. – Осознав некоторую двусмысленность своей реплики, Фредди уточнил: – Я имею в виду, если бы ты стала невидимой.

– Я понимаю, Фредди.

– Ну вот, то есть я не мог бы тебя видеть.

– Я понимаю, Фредди.

Что-то коснулось правого предплечья Пег; она не удержалась и вздрогнула, но тут же сделала вид, что всё в порядке.

– То есть всё было бы так же, – сказал Фредди. – Тебе в любом случае следует уехать, разобраться в своих чувствах, на некоторое время отстраниться от этой проблемы.

Пег вздохнула, протяжно и искренне.

– Да, так мне и следует поступить.

– Мы сможем по-прежнему общаться по телефону, ты будешь приезжать повидаться со мной… Чёрт, не так выразился… Ты будешь навещать меня, когда захочешь. Мы не станем беспокоиться о будущем, просто будем жить одним днём.

– Хорошо, Фредди, – сказала Пег, чувствуя к Фредди благодарность, любовь, жалость, но вместе с тем невозможность и дальше жить с ним, по крайней мере сейчас.

Иногда, им было приятно просто сидеть рядом и молчать, но не в этот раз. Явно неохотно, но нарочито бодрым и весёлым тоном, Фредди спросил:

– Ладно, ты машину-то мне купила?

– Я купила тебе колёса, – ответила Пег.

– Что ты имеешь в виду? Это не машина?

– Нет-нет, это машина.

– Не грузовик, не катафалк и не школьный автобус?

– Да брось, Фредди, я бы не стала покупать тебе какую-то ерунду. Это машина, и всё тут.

Вам ведь знакомо чувство, когда не видишь никого рядом, но чувствуешь, что за тобой наблюдают?

– Что за машина?

– Это «Хорнет». «Америкэн Моторс Хорнет». Ему восемнадцать лет, отличное техническое состояние, не считая заклинившего стекла в правом окне.

– Она ведь не зелёная, Пег?

– А что?

– Зелёный «Хорнет»?[119]

– Ты слишком мнительный, Фредди, – сказала Пег.

Наступило субботнее утро, на часах около одиннадцати. Вчера, когда они вернулись, Фредди долго отмокал в горячей ванне, съел два огромных чизбургера, два початка кукурузы, и выпил две бутылки пенсильванского пива, а затем проспал до восьми вечера. Он проснулся как раз вовремя, чтобы плотно поужинать, после чего объявил, что теперь чувствует себя намного лучше.

Утром Пег позвонила продавцу из городка Паткин, убедиться, что машину можно забирать. Фредди в образе Дика Трейси поехал с Пег в Паткин, высадил её возле стоянки подержанных автомобилей и вернулся на фургоне домой. Полчаса спустя – даже когда продавец говорит, что всё готово, на самом деле не всё готово – показалась Пег на новой старой машине.

Зелёный «Хорнет» был довольно приземистым – высотой до локтя – и небольшим. Две двери и заднее сиденье, достаточно вместительное, чтобы поставить пару сумок с продуктами и упаковку с полудюжиной бутылок. Ветровое и заднее стекла имели такой большой угол наклона, что казалось, будто они смотрят вверх. Боковые и задние стекла покрывала дымчатая плёнка, а ветровое было с лёгким медно-серым оттенком. Внутренности салона почти не проглядывались.

– Что с лобовым стеклом? – спросил Фредди.

– Оно пуленепробиваемое. Как и все остальные.

– Кто был прежним хозяином этой колымаги? Аль Капоне?

– Она не настолько старая, Фредди. Мне известна вся история этой машины, ей владела одна пожилая леди…

– Которая ездила на ней раз в неделю.

– Ну, да, – кивнула Пег.

– По воскресеньям, посетить церковь.

– Ну, нет, – ответила Пег. – На самом деле, она посещала своего сына, заключённого в тюрьме штата за убийство топором.

– Это рассказал тебе продавец?

– Он показывал мне газетные вырезки, – ответила Пег. – Есть так называемый «лимонный закон»; если с автомобилем связана некая необычная история, о которой покупатель должен знать – например, серьёзная авария или труп, пролежавший пару месяцев в багажнике – продавец обязан об этом сообщить.

– Я слышал о множестве разных законов, – сказал Фредди, – и ни в одном из них не было ни капли смысла, если хочешь знать моё мнение. Но этот – самый дурацкий. Всё равно, что принять закон, обязывающий мышей летать.

– Тем не менее, продавец рассказал мне историю машины, как его обязывал закон, – сказала Пег. – Поэтому она и обошлась мне так дёшево – триста долларов с годовой гарантией на всё, кроме покрышек.

– Пег, – произнёс Фредди, – а почему весь корпус машины во вмятинах?

– Ну, если верить тем газетным вырезкам, что показал мне продавец, – объяснила Пег, – люди в округе недолюбливали эту семью, в основном потому, что мать всегда утверждала, что её сын – хороший мальчик…

– Они всегда так говорят.

– …поэтому люди бросали в машину камнями каждый раз, как она проезжала мимо. Отсюда и пуленепробиваемые стёкла. И машину не раз перекрашивали.

– Да, это я заметил, – сказал Фредди. – На заводской краске обычно не остаются следы от кисти. Пег, а что, если люди будут и в меня бросать камнями?

– Нет-нет, всё, о чём я говорила, произошло в Мэриленде. Машину пришлось переправить в другой штат, чтобы продать. Её выставили на аукцион.

– Кто выставил?

– Это был лот от властей штата Мэриленд. Продавец из Паткина, видимо, оказался единственным, кто сделал ставку.

– Я имею в виду, почему она вообще оказалась на аукционе? Что случилось с прежней владелицей?

– Ну, срок заключения её сына закончился, и его выпустили.

– Да? И что же?

– И он вернулся домой.

– И?

Пег пожала плечами, отвела взгляд, затем снова посмотрела в сторону Фредди.

– И, – произнесла она, – зарубил свою мать топором. Теперь он снова за решёткой, уже навсегда, без права условно-досрочного освобождения, а машина была выставлена на продажу.

– Выставлена на продажу, – пробормотал Фредди, глядя на бугристую поверхность зелёного «Хорнета».

– Обычно продать такие вещи непросто, – заметила Пег. – Но я решила, что для парня, вроде тебя, история машины не станет помехой.

– О, – сказал Фредди. – Верно. Ничуть не станет.

Пег с нежностью улыбнулась, глядя на маленькое зелёное чудовище.

– Если не задумываться над историей, – сказала она, – машина идеальна, не правда ли?

– Правда, – ответил Фредди, беспрестанно кивая головой Дика Трейси. – Идеальна, – повторил он.