Похороны состоялись в воскресенье. Представьте себе – испоганили весь уик-энд в честь Дня независимости, назначив дату похорон на воскресенье. Ни днём раньше, ни днём позже, и приходится торчать в городе. С тем же успехом можно просто быть бедным.

В пятницу в полчетвёртого Шанана позвонила наверх, где Питер и Дэвид паковали вещи. Мордон Лит наконец покинул их, забрав с собой обоих добровольцев – Джорджа Клэппа, насвистывающего «Счастливые дни вновь настали»,[92] и Майкла Прендергаст, которая рыдала горькими слезами. Теперь Питер и Дэвид могли заняться приготовлениями к поездке; их пригласили провести праздничные выходные в доме Роберта и Мартина на севере долины реки Гудзон. Но тут раздался узнаваемый звонок внутреннего телефона, оба доктора переглянулись, и некая неведомая причина заставила Дэвида сказать:

– Не отвечай.

– Не отвечать? – насмешливо переспросил Питер. – Почему?

– Не знаю. Просто такое ощущение, что не стоит. Вроде предчувствия.

– И ты называешь себя учёным. – Питер покачал головой, затем снял трубку и произнёс: – Да, Шанана, в чём дело? Соедини. – Прикрыв микрофон ладонью, Питер прошептал Дэвиду: – Эймори, – а в трубку сказал: – Здравствуйте, Арчер, как поживаете?

Дэвид приблизился к Питеру и телефону, забыв про своё предчувствие. Доктор Арчер Эймори, глава исследовательского отдела СААБР, был единственным связующим звеном между ними и табачной корпорацией, что их финансировала, если не считать адвоката Мордона Лита, которого Дэвид очевидно не считал таковым звеном. Это был первый звонок от доктора Эймори с тех пор, как месяц назад Питер и Дэвид обратились к нему со своей проблемой, связанной с невидимкой, и тот перенаправил их к Мордону Литу, который в своей излишне резкой манере уведомил докторов, что СААБР (и доктор Эймори в частности) «готовы в любой момент от них откреститься».

И вот теперь Арчер Эймори позвонил, а Питер, нахмурившись, слушал, после чего произнёс:

– О, как жаль. Минуточку, я запишу. – Питер сделал пометку в блокноте возле телефона. – Спасибо, Арчер. Да, мы будем.

Питер повесил трубку и некоторое время молча стоял, всё с тем же хмурым выражением на лице.

– Питер? Питер, могу я узнать…?

Питер вздрогнул, будто очнулся от транса.

– Ох, – сказал он. – Прости. Джек Фуллертон умер.

– Какой Джек?

– Четвёртый.

– В смысле?

– Глава СААБР, тот, кто на самом верху.

– А-а. – Дэвид пожал плечами. – И что?

– Похороны в воскресенье.

– Да?

– Ожидают, что мы придём.

Дэвид вытаращил на Питера глаза.

– В воскресенье? В это воскресенье? Послезавтра?

– Да, конечно. Он умер сегодня утром. Кажется, в туалете.

– Питер, мы не можем ехать на похороны в воскресенье, мы же договорились провести выходные у Роберта и Мартина!

– Эймори сказал, новый босс особо подчеркнул, что хочет нас там видеть, – сказал Питер. В этот момент внутренний телефон опять зазвонил. – Есть ещё какие-нибудь предчувствия? – спросил Питер, подняв бровь.

– Предыдущее ведь сбылось, не так ли? Ответь; выходные, по-видимому, всё равно пошли прахом.

– Похоже на то. Да, Шанана? Да, соедини. – Питер, прикрыв микрофон, прошептал: – Брэдли, – имея в виду, конечно, их непревзойдённого адвоката Брэдли Каммингфорда. – Привет, Брэдли. Да, мы только что узнали. Да, от Арчера Эймори. Нет, понятия не имею. Да, полагаю, нам придётся. А ты…? О, понимаю, конечно, нет. Что ж, передай от нас привет Роберту и Мартину, и всей честно́й компании. Да, пожалуйста. Мы тоже будем по тебе скучать, милый. – Повесив трубку, Питер обратился к Дэвиду: – Брэдли тоже говорит, что нам стоит пойти на похороны.

– Мы даже не знали этого человека!

– И тем не менее.

Дэвид притопнул ногой – редкий для него жест.

– Я не надену чёрное, – заявил он.

В итоге оба обрядились в светло-серое, под цвет неба. Прогноз обещал жаркую, влажную и туманную погоду, и в кои-то веки метеослужба попала в точку. Собравшиеся на похороны сами едва не умирали от духоты.

Траурная церемония началась в церкви на Парк-авеню, настолько вычурной и утончённой, что её номер отсутствовал в телефонной книге. Будучи, конечно, неиудейской, она была слишком щепетильна, чтобы признавать за собой принадлежность к конкретной конфессии, и уж точно не стала бы называться в честь какого-нибудь святого в грязной простыне. Церковь Ленокс-Хилл – этого вполне достаточно, всем спасибо. Каменное здание церкви, увенчанное несколькими шпилями, занимало половину престижного квартала на Парк-авеню и искусно балансировало между роскошью католического собора и смирением методистской часовни, добившись того, что и сама церковь и всё, что с ней связано, выглядели совершенно неискренне с какой стороны ни глянь.

Тротуар перед входом, куда Дэвид с Питером вылезли из такси, густо усеивали курильщики. Они затягивались в жарком мареве, и миазмы поднимались от них в и без того душный воздух, словно вонь над городской свалкой, а их тихие разговоры то и дело прерывались кашлем. С надеждой, что в церкви попрохладней, и в полной уверенности, что воздух там чище, Дэвид и Питер пробрались сквозь дымящую толпу и поднялись по ступеням к главному входу в виде арки, где грозного вида бугай с планшетом попросил их назвать имена, сверился со списком и сказал:

– Вы едете в третьей машине.

– О, мы не собираемся ехать на кладбище, – возразил Дэвид.

Мужчина с планшетом смерил его бесстрастным взглядом.

– Вы поедете, – сказал он.

– Но… – начал Дэвид, но почувствовал, как Питер сжал ему руку. Он позволил Питеру протащить себя мимо грозного стража с планшетом, и услышал, как Питер, обернувшись назад, произнёс:

– Третья машина. Ясно.

В полутьме и относительной прохладе церкви, под её высокими сводами, Питер отпустил руку Дэвида и тот прошипел:

– Что всё это значит?

– Происходит что-то странное, – тихо ответил ему Питер. – Они настояли, чтобы мы приехали на похороны, и выделили нам места в третьей машине. В третьей с начала, а не с конца – подумай над этим, Дэвид. С нами обходятся, как с важными персонами.

– Я не хочу быть важной персоной. Я хочу в Северный Дадли, к Роберту и Мартину.

– В другой раз. А пока держи глаза открытыми, а рот закрытым.

Тут появилась стройная молодая блондинка в обтягивающем чёрном платье средней длины. Она тоже держала в руках планшет и спросила у докторов их имена. Когда Питер ответил, женщина провела их к скамье в одном из передних рядов, справа от прохода. На скамье пока никто не сидел, хотя места впереди были заняты. Дэвид и Питер уселись и принялись осматриваться и наблюдать, как церковь постепенно заполняется людьми.

Когда Гарри Коэн, жестокий и всеми презираемый глава кинокомпании «Коламбиа Пикчерс» в тридцатые и сороковые годы наконец сыграл в ящик, на его похоронах случилось настоящее столпотворение, и Рэд Скелтон[93] заметил: «Старая поговорка верна как никогда. Дайте людям то, что они хотят – и они придут». В этом смысле смерть Джека Фуллертона IV должна бы считаться грандиозным успехом. Медленно, но верно, люди прибывали – кашляющие мужчины, женщины, даже дети – в дорогих тёмных костюмах и платьях. Слышался сдержанный, приличествующий случаю гул голосов, но никто не проливал слёзы.

Скамья, на которую усадили Питера и Дэвида, понемногу заполнялась незнакомцами. Судя по тихим разговорам, эти люди были знакомы между собой, но уж точно не с Питером и Дэвидом. Те почтительно отодвинулись на дальний край скамьи, к низкой дубовой перегородке, отделяющей их скамью от бокового прохода и мест для певчих. Вдруг появилось знакомое лицо – на место у прохода сел Мордон Лит собственной персоной, со своим обычным выражением лица, которое наконец-то оказалось в подходящем месте. Питер и Дэвид удивлённо переглянулись, но промолчали.

Служба не могла быть менее религиозной, даже если бы встала и запела Кэрли Саймон. Вместо неё выступил хор из мюзикла «Нана» – нынешнего бродвейского хита Кэмерона Макинтоша[94] – исполнивший песню «Дымные мечты», которая в этом шоу сошла за любовную балладу.

Затем поднялся священнослужитель – пастор, настоятель, диакон или как он себя величал – и произнёс надгробную речь. Питер с Дэвидом не вникали в смысл, пытаясь разобрать – что у священника за акцент? Откуда родом этот человек? Уж точно не из США. И не из известных им областей Великобритании, хотя иногда в интонации проскакивало что-то очень напоминающее новости на BBC. Не Австралия, не Южная Африка и явно не Канада.

Его акцент вообще не походил на какой-либо иностранный. Будто этот тип в сутане на протяжении всей жизни никогда не слышал живой речи, лишь смотрел беспорядочную подборку снятых в англоязычном мире фильмов, так что в итоге приобрёл кашу из акцентов; каждое отдельное слово вроде бы исходило из уст носителя английского, но ни одна фраза не обладала географической целостностью.

К сожалению, произношение священника отвлекало Питера и Дэвида от содержания надгробной речи, которое тоже заслуживало внимания:

– Все вы знали Джека Фуллертона. Все вы, или большинство из вас, так или иначе знали Джека Фуллертона, и поэтому, полагаю, сегодня вы собрались здесь, чтобы вспомнить и помянуть Джека Фуллертона – человека. Которого все мы знали, каждый по-своему. Кто-то по делам, кто-то… не по делам.

Для Джека семья была на первом месте. Думаю, следует об этом сказать, особенно в наше время, когда семья, понятие семьи, возможно, уже не те, что в прежние времена. Но это не относилось к Джеку, нет, никогда не относилось. Для Джека Фуллертона семья была всем. Он родился в семье и создал свою собственную семью, настоящую полноценную семью, которой гордился, гордился по-настоящему. Часто выражал свою гордость.

Если бы Джек был сегодня здесь, что, конечно, невозможно, но если бы он каким-то образом оказался здесь, он, думаю, всё равно гордился бы, да, гордился бы той семьёй, что я вижу здесь, гордился бы своими друзьями, партнёрами, своим положением в мире, который он покинул, после чего все мы обеднели.

Джек был филантропом. Ах, да, это громкое слово означает просто «добрый». Доброе сердце, добрые намерения, добрые поступки по отношению к окружающему миру. Пожертвования Джека столь велики, что им нет счёта. Возможно, они больше, чем многие из вас представляют, поскольку Джек был ещё и скромным человеком – скромным по-своему, в своей личной своеобразной манере, знакомой многим из вас. К примеру, его поддержка телесериала о великих моментах в истории южных штатов, выходящего на общественном телевидении, возможно, не так уж широко известна, как следовало бы, и я хотел бы по мере сил это исправить, что и делаю сейчас.

Говоря от себя: я с огромной и неослабевающей благодарностью вспоминаю щедрость Джека, с которой он откликнулся на сбор пожертвований здесь, в этой церкви, когда у нас возникли проблемы с кровлей, которые некоторые из вас, возможно, помнят. Наиболее наблюдательные из вас. Те дни, когда мы ставили вёдра для сбора воды на скамьи давно миновали, забыты и канули в небытие, и мы благодарны Джеку Фуллертону ничуть не меньше, чем кровельной компании Ди Мартино, которая выполняла работу по починке крыши. Мы были благодарны тогда. Мы благодарны сейчас. Мы храним память о Джеке в нашей… э-э… памяти.

Джек Фуллертон был прозорливым человеком, пришедшим к нам из семьи, богатой прозорливыми людьми, и оставившим после себя, позади, на своём пути ещё больше таких же людей. Прозорливость Джека – это бережно накопленное и щедро распределяющееся богатство, хранимая честь, соблюдаемый закон, и крепкая семья.

И потому мы говорим от всей глубины души: «Прощай, Джек». Все люди стали лучше – женщины и дети, конечно же, тоже – благодаря тому, что знали тебя. Ты обогатил наши жизни во всех смыслах этого слова. Прощай, Джек. Прошу вас склонить головы.[95]

Тротуар перед церковью покрывал бугристый слой окурков. Скорбящие, если тут уместно это слово, с хрустом давя окурки, направлялись к машинам. Многие закуривали в тот же миг, как покидали божий дом.

Третья машина представляла собой блестящий чёрный лимузин, с затемнёнными боковыми окнами. У закрытой задней двери застыл, сложив руки перед собой, шофёр в синем костюме и фуражке, с бесстрастным лицом, прикрытым солнцезащитными очками.

– Питер, – пробормотал Дэвид, пересекая море окурков, – тут явно какая-то ошибка.

– Скоро узнаем, – ответил Питер и решительно двинулся вперёд. Дэвид последовал за ним. Оказавшись возле третьей машины, Питер произнёс, будто был рождён для этого: – Доктора Лумис и Хэймхокер.

Шофёр бросил взгляд на карточку небольшого формата, спрятанную в ладони левой руки.

– Да, сэр, – сказал он и наклонился открыть дверь.

Что ж, неплохо. Питер первым забрался внутрь, Дэвид за ним. В полумраке низкого салона они разглядели просторное заднее сиденье, обтянутое чёрной кожей; напротив, перед перегородкой, отделяющей салон от водительского места – два отдельных чёрных кожаных кресла, обращённых назад. Между ними находилась консоль, отделанная материалом, почти неотличимым от натурального дерева.

Питер предпочёл заднее сиденье, но Дэвид, после того, как шофёр захлопнул за ним дверь автомобиля, скользнул в одно из отдельных кресел, к тому, что со стороны тротуара. Устроившись в нём, Дэвид сказал:

– Я бы на твоём месте не садился сзади, Питер. В этой машине поедет кто-то поважнее нас с тобой.

Питер на мгновение нахмурился, затем пожал плечами.

– Да, наверное, ты прав. – С этими словами он перебрался во второе отдельное кресло, отделившись от Дэвида консолью.

Двигатель лимузина тихо заурчал, включился кондиционер в весьма комфортном режиме: приятная температура, низкая влажность. Сквозь затонированные стёкла окон Питер и Дэвид наблюдали, как измученные духотой люди бредут через реальный мир, и не могли сдержать улыбок. Какая бы удача ни привела их в салон этого автомобиля, они были ей рады.

– Неплохо, – сказал Питер.

Дэвид повернулся к нему и подмигнул.

– Держись меня, детка, – сказал он.

Питер взглянул в окно мимо головы Дэвида, и его лицо помрачнело.

– Если это Эдемский сад, – произнёс он, – то к нам ползёт Змий.

Дэвид проследил за взглядом Питера и убедился, что это правда. К их лимузину тёмной тучей двигался Мордон Лит. Неужели он будет преследовать их до конца жизни? Доктора увидели, что адвокат поговорил с шофёром, тот сверился с карточкой и открыл дверь. В салон ворвался удушливый зной городского воздуха и его моральный эквивалент – Мордон Лит. Он кивнул Питеру и Дэвиду и продвинулся в дальний угол заднего сиденья; шофёр захлопнул дверь.

Что тут сказать? Доктора распрощались с Литом в пятницу. Но вежливость заставила Дэвида произнести:

– Здрастьте.

– Здрастьте, – ответил Лит.

Неприятная обязанность выполнена, и Дэвид вновь уставился в окно. Кого ещё они ждут? Если этот кто-то важнее их с Питером, значит точно важнее Мордона Лита. Тот наверняка знает, но Дэвид постеснялся спросить.

– Понравилась церемония? – спросил Лит.

Дэвид удивлённо повернул голову, но, похоже, вопрос был адресован Питеру.

– Понравилась? – переспросил Питер. – А что, людям нравятся похороны?

– Нередко, – сказал Лит, и тут дверь лимузина вновь открылась.

Дэвид отвлёкся на Лита и не сразу заметил появление новых пассажиров, так что они возникли перед ним внезапно, как снег на голову. Сначала женщина: лет тридцати с небольшим, блондинка, в роскошном тёмном платье, с роскошным загорелым лицом, и с роскошной манерой держаться – словом, собственность за высоким забором и с охраной у ворот.

Грациозно сжав колени, женщина скользнула на сиденье рядом с Литом, не удостоив взглядом ни его, ни кого-либо ещё. За ней последовал мужчина: около сорока, подтянутый, мускулистый, с мощной шеей, но узким подбородком – будто помесь борзой с маламутом. Светло-каштановые короткие волосы облегали голову над высоким лбом, как шапочка. Уши плотно прилегают к черепу, почти утоплены в нем. Полные губы, тонкий нос, глаза, похожие на кубики льда, брови такие светлые, что почти незаметны. Вокруг мужчины витала аура власти, контроля, значимости, которая привела Дэвида в замешательство, и от этого ему стало не по себе. Разве все люди не равны, чёрт возьми? О, вот бы сейчас оказаться на севере штата, в гостях у Роберта и Мартина, где никто никого не пугает одним своим видом.

Шофёр закрыл дверь, но на этот раз не остался возле неё, а обошёл автомобиль и сел за руль. Похоже, кортеж готовился к отъезду.

– Меррил, позвольте представить вам… – начал Лит.

Но мужчина на заднем сиденье перебил его:

– Нет, Мордон. Позже, когда приедем. – Затем он обратился к женщине: – Разбуди меня, когда доберёмся до Хатча.

Женщина кивнула, не глядя. У неё на коленях лежала чёрная сумка. Мужчина – Меррил, по-видимому – вытянул ноги, так, что Дэвиду пришлось потесниться, устроился поудобнее, закрыл глаза и будто провалился в сон, а женщина покопалась в сумке, извлекла тонкую записную книжку и маленькую авторучку, после чего погрузилась в просмотр своих записей, время от времени что-то дописывая или вычёркивая.

Дэвид и Питер переглянулись. Дэвид посмотрел на Лита, но тот был поглощён созерцанием через окно плотного движения на Парк-авеню.

Лимузин плавно тронулся.

На пределе допустимой законом скорости, останки Джека Фуллертона IV и сопровождающая их процессия из двадцати семи автомобилей выехали на шоссе ФДР[96] и понеслись на север вдоль восточной оконечности Манхэттена, пересекли мост Трайборо без оплаты – похоже, кортеж сопровождали полицейские на мотоциклах – затем по шоссе Брукнера добрались до Хатчисон-Ривер-паркуэй – маршрут, свободный от большегрузного транспорта, ведущий в Новую Англию. Формально они всё ещё находились в Бронксе, но все внешние признаки говорили о том, что город остался позади; Хатч служил психологической границей, за ним начинался пригород.

– Меррил, – спокойно и тихо произнесла женщина, низким, но приятным голосом, и это были первые слова, прозвучавшие в салоне третьей машины с тех пор, как она отъехала от церкви Ленокс-Хилл.

Ледяные глаза мужчины мгновенно открылись, он выпрямился, убрав ноги от Дэвида, потянулся, разминая разные группы мышц, затем указал на консоль и обратился к Дэвиду:

– Будь так добр, достань мне «Перье».

– Что? – Дэвид наклонился, рассматривая переднюю часть консоли, и обнаружил там дверцу. Чувствуя себя глупо и нелепо, словно Алиса в Стране Чудес, он открыл дверцу и обнаружил за ней мини-холодильник, заполненный не только зелёными бутылочками «Перье», но также пивом, безалкогольными напитками и шампанским.

– О, конечно, – сказал Дэвид, достал бутылку «Перье» и протянул её мужчине, который открыл другой секретный отсек – в двери – содержащий невысокие стаканы с толстым дном.

– Возьми себе что-нибудь, – сказал мужчина вместо благодарности.

– Благодарю, – ответил Дэвид; он и правда был благодарен. – Питер? – спросил он, повернувшись.

Оба доктора выбрали «Перье» и взяли по стакану из тайника в двери.

– Мистер Лит? – спросил Дэвид.

– «Перье».

Дэвид посмотрел на женщину.

– Хотите что-нибудь?

Она, почти удостоив его ответным взглядом, лишь слегка качнула головой.

Четверо мужчин сидели со стаканами шипящей минералки «Перье». Лит начал:

– Меррил, теперь позвольте мне представить вам…

– С удовольствием.

– …доктора Питера Хэймхокера и доктора Дэвида Лумиса из Американского института исследования табака. Доктора́, представляю вам Меррила Фуллертона, племянника к сожалению покойного Джека и его очевидного наследника на посту председателя правления.

– Ну, не совсем очевидного, – с лёгкой улыбкой заметил Меррил. – Пока ещё не совсем, но, мы надеемся, скоро всё решится. – Он обратил свою улыбку и ледяной взгляд на Дэвида и Питера. – Собственно, с вашей помощью. Или с помощью вашего друга.

– Нашего друга? – переспросил Дэвид.

– Невидимки, – уточнил Меррил.

– Мы не будем обсуждать этот вопрос без присутствия нашего адвоката, – тут же встрял Питер.

Меррил Фуллертон посмотрел на него почти с нежностью.

– Мы с вами встретились здесь, – сказал он, – без присутствия вашего любимого адвоката, без моей взбудораженной семейки, без соглядатаев и подслушивающих «жучков» от наших друзей и врагов, потому что я хочу ясно донести до вас, как обстоят дела после того, как дядя Джек отправился в великую небесную пепельницу. Вам пока не нужно ничего говорить. Я скажу за всех нас.

Дэвид и Питер уставились на Меррила Фуллертона, как птички на кота. Мордон Лит безучастно следил за движением по Хатчу. Женщина читала роман Даниэлы Стил в мягкой обложке.

– Дядя Джек неплохо вёл дела в своё время, но под конец сбавил обороты, знаете ли. Он был уже не тот, что прежде, пускал многое на самотёк, и одним из таких запущенных дел стал этот ваш невидимый человек.

– Нам не удалось его найти, – сказал Дэвид. – Это…

Ледяной взгляд пригвоздил Дэвида к креслу.

– Кажется, я сказал, что сейчас моя очередь говорить.

– Извините.

– Насколько я знаю от Мордона, – продолжил Меррил, – невидимый человек на данный момент не может быть воссоздан. Поэтому мне нужен оригинал. Я хочу получить его немедленно, я хочу, чтобы он выполнял наши поручения, и я хочу, чтобы вы его контролировали.

– Мы хотим того же, – вставил Питер.

Не обращая на него внимания, Меррил продолжал:

– Я хочу его, конечно, по тем же причинам, что и дядя Джек, но представления дяди Джека, хотя я и не хотел бы отзываться дурно о покойном, надо признать, были довольно ограниченными. Для начала мне нужен невидимка, чтобы укрепить свою позицию в качестве нового главы СААБР – это не займёт много времени, если в моём распоряжении будет абсолютно невидимый шпион в самом сердце семейного совета – но на будущее, джентльмены, на будущее у меня заготовлены более масштабные планы, касающиеся и вашего невидимого человека и непосредственно вас самих.

– Что? – удивился Дэвид.

– Во-первых, – сказал Меррил, – с той заумью про меланому покончено. Забудьте о ней, выкиньте в помойку свои исследования. Никому сейчас, завтра или когда-либо в мировой истории они не понадобятся, чёрт возьми.

– Не могу поверить, что… – с трудом сдерживаясь, произнёс Питер.

– Верь во что хочешь, – перебил его Меррил. – Я говорю о том, что ваши исследования, как вы сами прекрасно понимаете, всегда были не большим, чем пиар-уловкой, и мне они больше не нужны, я не собираюсь их финансировать и не хочу иметь с ними ничего общего.

Рот и горло Дэвида ужасно пересохли. Он глотнул «Перье», заметив, что справа от него Питер тоже пьёт, но это не помогло. Жидкость была бессильна перед ужасной засухой во рту.

– Вместо этого вы займётесь тем, – обратился к докторам Меррил, – что при моей финансовой поддержке – весьма щедрой финансовой поддержке – и с помощью созданного вами невидимки, вы спасёте табачную промышленность от краха и уничтожения. Именно так.

Дэвид моргнул. Не в силах удержаться, он спросил:

– Каким образом?

Меррил, прирождённый оратор, поднял палец.

– Позвольте мне вкратце обрисовать вам предысторию, – сказал он. – Более сорока лет назад табачная промышленность впервые столкнулась с тем фактом, что единственный продукт, производством и продажей которого они занимаются, по сути является смертельным ядом.

– Вы курите? – внезапно спросил Питер.

Меррил наградил его взглядом, полным удивлённого пренебрежения.

– Конечно нет! Я что, по-вашему, похож на идиота?

– Многие члены вашей семьи курят.

– Да, и взгляни на них.

– Но вы собираетесь и дальше торговать сигаретами?

Меррил улыбнулся.

– Это всё, чем я могу торговать, не так ли? Собственно, в этом-то и затруднение, начиная с 1952 года, когда доктор Долл из Англии – какое очаровательное имя[97] – впервые представил доказательства связи между бензпиреном и раком лёгких. С тех пор плохие новости громоздились одна на другую, и на сегодняшний день научный мир знает – наша индустрия, конечно, этого не признаёт, но все остальные верят – о существовании сорока трёх отдельных канцерогенов в составе табачного дыма. Целая армия, не находишь?

– Я и не знал, что их так много, – слабым голосом произнёс Дэвид.

– Может, к тому времени, как они всё перероют, их станет еще больше, – сказал Меррил и пожал плечами. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать, как сказал бы дядя Джек. Так что едва ли имеет значение – убьёт тебя кто-то один или сорок три разом. Штука в том, что табачная индустрия знает об этой проблеме уже больше сорока лет, борется с ней, но не может одолеть, а тучи всё сгущаются и темнеют. Можно сказать, темнеют, как лёгкие курильщика. В шестидесятых и семидесятых мы перепробовали всё, что могли придумать, чтобы сделать продукт менее смертоносным; согласитесь, ни один бизнесмен в здравом уме не захочет убивать своих клиентов. Но ничего не сработало. Пытались использовать различные фильтры – провал. Разные сорта табака, всевозможные добавки, даже заменители табака. Но если сделать сигареты полностью безопасными – курильщики к ним и близко не подойдут.

Наконец, в последние десять-пятнадцать лет, когда стало ясно, что решения нет, и невозможно превратить курение во что-либо иное, кроме способа медленного самоубийства, табачная промышленность прибегла к своему последнему оружию: отрицанию. На этом этапе мы сейчас и находимся, но отрицание всё менее убедительно, доказательства всё труднее опровергнуть, а судебные иски всё серьёзнее. Если ничего не предпринять, я рискую унаследовать могучий корабль как раз в тот момент, когда он пойдёт ко дну. Доктора́, я не намерен стать первым президентом СААБР, проигравшим войну.[98]

– Я слышал, – осторожно произнёс Питер, – что индустрия рассматривает возможность перехода на марихуану. Может, в результате легализации…

– По ряду причин этого не будет, – ответил Меррил. – Во-первых, Zeitgeist[99] уже не тот. За годы, прошедшие после 1936, когда марихуану в Соединённых Штатах объявили незаконной – это обеспечило работой госслужащих, оставшихся не у дел после отмены сухого закона – в общественном сознании марихуана, к сожалению, стала неотрывно связана с настоящими наркотиками, такими, как героин и кокаин. Кроме того, марихуана содержит смол даже больше, чем табак, и несёт, вероятно, столько же негативных последствий для дыхательной системы человека. Нет никакого смысла переходить с легальной угрозы здоровью на нелегальную угрозу здоровью.

– То есть, вы хотите по-прежнему продавать табак, – сказал Дэвид.

– Это всё, что есть в моей лавочке.

– А при чём тут невидимый человек? Какая связь?

Меррил, казалось, только сейчас задумался над этим вопросом. Затем от ответил вопросом на вопрос:

– Что вы двое знаете о проекте «Геном человека»?

– Ничего, – быстро ответил Дэвид.

– Звучит как нечто, – добавил Питер, – выходящее за рамки нашей специализации.

– Пока да, – согласился Меррил. – Но вскоре это станет вашей специализацией. Каждая клетка вашего организма содержит полную цепочку вашей ДНК – инструкцию, по которой вы изначально были созданы, если угодно. Генетики – а именно ими вам двоим предстоит стать – начали разбирать эту информационную цепочку человеческого генома, и научились выделять отдельные части для изучения. Проект «Геном человека» финансируется правительством Соединённых Штатов посредством Национальных институтов здравоохранения. Пару лет назад они пытались запатентовать кое-какие гены, но патентное бюро отказало на том основании, что они не смогли объяснить, чем полезны их открытия. Ознакомьтесь с работами Кук-Дигана на эту тему. Пока что они…

Меррил замолчал и нахмурился, глядя на докторов.

– Разве кому-нибудь из вас, – спросил он, – не следует делать заметки?

Дэвид и Питер тут же нырнули во внутренние карманы своих пиджаков.

– Дэвид, я этим займусь, – сказал Питер, и Дэвид остановился, поправил пиджак и продолжил слушать Меррила Фуллертона и гадать, к чему тот клонит. К чему бы ни клонил, им с Питером это наверняка не понравится. И что тогда?

– Генетики, – сказал Меррил, – изучив ваши гены, могут предсказать, с какой вероятностью у вашего ребёнка возникнет болезнь Гентингтона. Или одна из форм болезни Альцгеймера. Или муковисцидоз. Они работают над выделением участка цепи ДНК, ответственного за рак молочной железы. Или гомосексуальность. Или алкоголизм. В конечном итоге, если всё сложится так, как они надеются, проект по изучению генома позволит составить вероятную историю болезни, а также предсказать дату и причину смерти каждого человека в мире – пока тот ещё эмбрион в утробе матери. На ранней стадии развития. Если малыш окажется гадким утёнком, вы узнаете об этом заблаговременно, чтобы избавиться от него. – Улыбка Меррила Фуллертона была столь же тонкой, как взгляд – ледяным. – Какой же здоровой расой мы тогда станем, – произнёс он. – Наконец-то сбудется арийская мечта.

– Звучит ужасно, – заметил Дэвид.

– И чудесно, – ответил Меррил. – Ужасно чудесно. Знание – как сильно мы его жаждем и как его страшимся. Вот вы, например, возможно, не прочь узнать о состоянии моего здоровья в будущем, а я хотел бы знать о вашем, особенно если бы нанимал вас на работу, или собирался вступить с кем-то из вас в брак, или вёл с вами дела. Но любой из нас почувствовал бы неприятное волнение, взглянув на собственный генетический табель.

– Это наука или научная фантастика? – спросил Питер.

– Это факт, – ответил Меррил. – Вы со своим другом прочтёте материалы по теме – а их пока ещё немного – и увидите, что научная сторона проекта уже зажата в тиски эмоциональных, моральных и этических сомнений. Сможет ли проект полностью расшифровать код ДНК, и сделает ли правительство всё возможное, чтобы скрыть от нас эти знания ради нашего же блага? В недавно проведённом опросе одиннадцать процентов респондентов ответили, что прервали бы беременность, узнав, что ребёнок несёт ген ожирения. Как видите, всё не так просто, как хотелось бы.

– Совсем не просто, – сказал Питер. Дэвид заметил, что он исписал уже две страницы в блокноте.

– Как бы правительство ни хотело утаить эти новые знания, – сказал Меррил, – так же, как на протяжении долгого времени они скрывали информацию о ядерной бомбе – я хочу их получить. Проект уже опутан завесой секретности, и мне нужно как-то проникнуть сквозь неё. Мне нужна информация, и я хочу возглавить исследования или, во всяком случае, влиять на них в той мере, что представляет для меня интерес.

– Извините, – сказал Питер, постукивая ручкой по блокноту, – но я не понимаю, какое отношение всё это имеет к вам?

– Не понимаешь? – Меррил улыбнулся. – Я хочу, чтобы вы оба изучили эту тему, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы знали столько же, сколько знают учёные, работающие над проектом. Я хочу, чтобы ваш невидимка проник в их лаборатории, присутствовал на их обсуждениях, заглядывал в их дневники и рабочие записи, и приносил вам каждую крупицу информации. Я хочу направить их исследования прочь от рака молочной железы и хронических заболеваний печени – вопросов, на которые мне насрать.

«Поразительно, – подумал Дэвид, – как эта женщина может просто сидеть рядом с Меррилом Фуллертоном и читать книгу на протяжении всей его тирады!»

Меррил склонился вперёд; его глаза горели, не перестав при этом оставаться ледяными. Наконец-то он переходил к сути.

– Мне нужен код рака лёгких, – сказал он. – Мне нужен код эмфиземы. Мне нужен код застойной сердечной недостаточности. Мне нужны коды всех заболеваний, вызываемых курением. А затем, я хочу начать реновацию, нацеленную на наших потребителей – не только в этой стране, а по всему миру. Аборт при расположенности к раку лёгких! Аборт при вероятности эмфиземы! Пусть эти маленькие ублюдки никогда не появятся на свет!

Дэвид и Питер ошарашенно вытаращили глаза. Меррил откинулся на спинку сиденья, будто после соития, и ухмыльнулся.

– Последние сорок лет, – сказал он, – мы старались сделать сигареты безопасными для человеческой расы и не преуспели. Следующие сорок лет мы можем потратить на то, чтобы сделать человеческую расу невосприимчивую к опасностям курения!

Посреди бесконечно бубнящей кладбищенской церемонии, проходившей на продуваемом всеми ветрами холме с одиноким старым дубом и видом на зелёные пейзажи Коннектикута и пурпурную дымку над далёким Нью-Йорком, прислужник сообщил докторам, что обратно в город они поедут не с Меррилом Фуллертоном и загадочной женщиной, а в другой машине.

– Почему-то я совсем не удивлён, – раздражённо заметил Питер.

Холуй пожал плечами – какое ему дело? – и уточнил, прежде чем отойти:

– В девятнадцатой машине.

Дэвид ощутил облегчение и поспешил им поделиться.

– Питер, ты же не хочешь снова ехать с этим человеком? Бог знает, что он ещё наговорит.

– Он и так сказал слишком много, – согласился Питер. Затем он посмотрел мимо Дэвида и шепнул ему на ухо: – Люди расходятся.

Что? Дэвид взглянул на могилу и кучу выкопанной земли рядом с ней, прикрытую, как обычно принято, искусственной травой ужасного оттенка рождественской мишуры – чем-то вроде придверного коврика в гавайском стиле, приглашающего в мир иной. Священник всё ещё бормотал что-то над гробом, люди стояли вокруг с застывшими скорбными или скучающими лицами – церемония явно ещё не кончилась.

Но затем Дэвид оглянулся, посмотрел на склон холма позади них, и увидел, как автомобиль, деликатно урча, пробирается по гравийной дорожке к выезду, а в ряде ожидающих лимузинов виднеются пропуски, говорящие о том, что некоторые машины уже уехали. Две женщины и мужчина, все в чёрном, тихонько крались по траве к машинам. Исход начался.

– Мы свой долг выполнили, – прошептал Питер Дэвиду на ухо, будто Сатана, искушающий его новым увлекательным грехом. – Этот Фуллертон больше не хочет с нами разговаривать, а предыдущего мы толком и не знали.

– Ты прав, – шепнул в ответ Дэвид, они отделились от овальной группы скорбящих, развернулись и направились к машинам.

Доктора так и не нашли девятнадцатую машину, потому что возле одиннадцатой встретили Джорджа Клэппа. Увидев их, Джордж улыбнулся.

– Мои доктора, – сказал он. – Лучшие доктора в мире. Собираетесь обратно в город?

– Мы должны ехать в девятнадцатой машине, – сказал Дэвид.

– О, не заморачивайтесь, – сказал Джордж. – Система всегда даёт сбой, а люди всё разруливают. Залазьте сюда; я и сам не прочь закруглиться на сегодня.

Машина под номером одиннадцать оказалась не лимузином, а обычным седаном, типичным автомобилем для города, но сиденья тоже обтягивала чёрная кожа. Дэвид с Питером уселись сзади, Джордж закрыл за ними дверь. Пока они с усмешкой смотрели на людей, по-прежнему стоящих на холме, словно без них Джека Фуллертона IV не закопали бы – их силуэты вырисовывались на фоне неба рядом с дубом – Джордж обошёл машину, сел за руль и тронулся с места.

Спустя несколько минут они ехали на юго-запад по автостраде Коннектикут.

– Джордж, я удивлён, – сказал Питер. – Я думал, тебе заплатили достаточно, чтобы ты мог бросить работу.

– О, они отвертелись, – ответил Джордж без видимого недовольства, – как только выяснилось, что мы не станем невидимыми. Я, знаете ли, так и думал. Тот адвокат…

– Мордон Лит, – одновременно произнесли оба доктора.

– Он самый. – Джордж усмехнулся, затем продолжил: – Огорошил нас вчера утром в своём офисе. Прикиньте, вызвал нас туда в субботу, только чтоб сказать, типа, они не собираются никому платить за красивые глаза, а кроме как водить машину я ни на что не годен, вот такие дела. Буду ли я подавать в суд? На одну из пяти сотен компаний в списке «Форчен»?[100] У них пятьсот шансов, у меня ни одного. Так буду ли я подавать в суд?

– Это ужасно, – вздохнул Дэвид.

– Да ладно, всё не так уж плохо, – ответил Джордж. – Если б я загрёб всю эту кучу денег и принялся валять дурака, то наверняка снова вляпался бы в неприятности. По правде говоря, мне нравится сидеть за баранкой и разговаривать с пассажирами. – Он с улыбкой помахал рукой в зеркало заднего вида. – Теперь у меня новые «пальчики», новое лицо. Мне уже нечего бояться, приятель, и я могу шоферить хоть до конца жизни.

– Главное, что ты счастлив, – сказал Питер.

– Это уж точно, – ответил Джордж.

– А что с Майкл? – спросил Дэвид. – Майкл Прендергаст. Её тоже обманули?

– Конечно, чувак, – ответил Джордж. – Они ж за равные возможности, мать их. С ней поступили так же, как со мной.

– Не знаешь, что она теперь собирается делать? – решил уточнить Дэвид.

– О, да, вчера, когда мы выходили из офиса адвоката, она мне рассказала. Есть какая-то страна – Ирак, Иран, что-то вроде – они давно предлагали ей возглавить их ядерную программу. Раньше Майкл отказывалась, мол, наши законы не разрешают. Но теперь ей по барабану. Она согласилась и, возможно, уже летит в самолёте.

– В Иран? – спросил Питер.

– Или в Ирак. В общем, куда-то туда. Она сказала, самое замечательное, что она может носить ту чёрную штуку для женщин, которая всё закрывает.

– Чадру, – подсказал Дэвид.

– Во-во. Она может носить чадру, это здорово, – сказал Джордж. – А ещё она сказала, что, возглавив ядерную программу этой страны, лет через восемь она будет готова взорвать весь мир. Не удивлюсь, если она так и сделает.

Дэвид и Питер, потеряв дар речи, встретились с озорным взглядом Джорджа в зеркале заднего вида. Пока они пытались подобрать слова для ответа, Джордж подмигнул им и сказал:

– Я так прикидываю, надо наслаждаться жизнью, пока она у нас есть.