Довольно неприятное занятие — читать протоколы осмотра и вскрытия небезразличного тебе человека. Даже не неприятное, а, скажем так, некомфортное. Все эти «положение тела», описание состояния того и этого, анализы, микротомические исследования, раневые каналы… Я достаточно бегло пролистал довольно толстенькую подборку предварительных данных и перешел к, так сказать, финальной части. А вот тут пошли расхождения! Одна подшитая к делу справка утверждала, что причина смерти — множественные повреждения, возникшие при катастрофе вертолета. Вторая же, не подшитая к основному массиву, оказалась эдаким «делом в деле». Справка сразу «обрадовала» новостями об огнестрельном ранении головы — и к ней были подколоты измененные справки, анализы и акты, описывающие повреждения, найденные частицы пули и приблизительную идентификацию оружия и патрона. На «основной» папке стоял штемпель, который я перевел как «Дело закрыто, сдать в архив», на «деле в деле» никаких пометок не было. И, наконец, ещё один скоросшиватель. Отпечатки ботинок, гильзы, описание мест лёжек, найденный ящик от ПЗРК, свалившийся в расщелину — и отсылки к некоей конвойной команде. Название её мне не говорило ни о чем, но здесь я впервые наткнулся на конкретную фамилию — Yartsev. Далее шли справки, что данный господин в составе колонны из четырех автомобилей выдвинулся из Аламо в сторону некоего «Угла» за три недели до «события», а остальные — что данный господин не «всплывал» ни в одном населенном пункте в радиусе двух тысяч километров от Аламо. Десяток фотографий этого Ярцева в разных видах — и всё! Я пошерудил в опустевшей папке — ничего, остальное, видимо, Доу должен был донести устно… И чем мне теперь занять свой пылающий мозг?

Вариантов было немного. Либо тупо отлеживать бока в ожидании новостей, либо искать себе занятие. Я выбрал второе — и пошел гулять. В планах был визит в Банк Ордена — на предмет подвижек по счетам, на почту, а она тут уже есть, ну и просто проветриться. Я вышел на улицу и неторопливо побрел в сторону центра города, размышляя, куда запропали Айвар с подельниками и какими интересными делами они сейчас увлечены.

В банке меня при входе обезоружили и проводили к операционистке — полноватой тетке со странной прической, которой с ходу и название не придумалось. Волосы шести цветов были перепутаны, вздыблены и залиты лаком так, что отдельные локоны торчали на полметра от головы… К этому панк-изобилию добавлялось обилие сережек и пирсинга — тетка явно в детстве не наигралась в свободу самовыражения и теперь отрывалась на всю катушку, правда, открытые до плеч руки не были забиты татуировками. Экзотическая внешность нисколько служебным обязанностям не мешала — личность мою она быстренько сверила, пощелкала клавишами и выдала мне распечатку движения по счету. Ознакомившись с цифирью, я только порадовался: прилетело от Сереги пятнадцать тысяч экю с пометкой «подробности письмом». А где у нас письма? На почте, правильно!

— Извините, вы не знаете, где здесь почтовое отделение?

— «Нью-Ворлд-мейл» — на параллельной улице, на выходе — направо, до перекрестка, там опять направо, и дальше увидите. Мимо их вывески не пройдете.

Я вооружился обратно у поста на входе и тем же прогулочным шагом прошелся до почты. Мимо их вывески действительно было трудно пройти: во всю фасадную стену трехэтажного здания по белому цвету стены были нарисованы буквы NWM, причем краска была подобрана в тон светоотражающим стеклам помещений. Действительно сложно не заметить — при том, что сама почта, собственно, занимала две небольших комнаты на первом этаже, правда, с отдельным входом.

Дела у почтового отделения, видимо, шли неплохо: несмотря на вполне комфортную пока температуру на улице, в помещении уже вовсю работал кондиционер. Относительно негромко звучал старый хард-рок, почтмейстер, молодой парнишка, что-то увлеченно то ли рисовавший, то ли пишущий от руки, оторвался от своего занятия.

— Добрый день! Получить? Отправить?

— Здравствуйте! Скорее, получить. Для Баранова есть что-нибудь?

— Ваш ай-ди, пожалуйста.

Строго тут у них!

— Вот, извольте!

Я протянул ему свою «паспортину». Парень, отодвинув закрытую тетрадь, придвинул клавиатуру, потрещал по ней, сверяясь с айдишкой, и обрадовал меня наличием «почтового отправления». Встал из-за стола, попросил обождать и вышел в смежную комнату. Там он пробыл недолго и вернулся с заклеенным стандартным конвертом.

— Ваша корреспонденция.

— Я что-то должен?

— Нет.

— Тогда — до свидания!

— Если желаете — оставьте ваш местный адрес, тогда корреспонденция будет доставляться на дом.

— И почем услуга?

— Три экю за неделю ожидания, доставим отправления вплоть до староземельного small pocket — до двух килограмм весом.

— Устраивает. Я ещё недели три буду вот по этому адресу…

— Записал. До свидания!

— Всего доброго.

Знакомиться с новостями я неожиданно решил в кондитерской метрах в пятидесяти от почты… Когда шел за корреспонденцией, в спину мне дул попутный ветерок, зато, пока я был на почте, он сменил направление, и на выходе я словно в детство попал — так пахло на Добрынинской площади, когда там находился одноименный кондитерский комбинат. Вот что лучше — завод по производству хорошего настроения на Садовом кольце или, блядь, элитное жильё там же? «Конечно, жильё — это ведь забота о москвичах!» Хотя там и кинотеатр соседний престарелому танцору вроде бы отдали… Ни с того ни с сего заведенный, я практически ворвался в эту самую кондитерскую — и чуть было не заорал: «Мне всего — по два раза!». Из шести столиков четыре были уже заняты, официанток не было, зато была длинная стойка — прилавок — холодильник, условно разделенная на две части. Справа экспонировались новомодные чизкейки и тирамисуобразные вкусняшки, а вот слева её оккупировали с детства знакомые «классические» пирожные типа эклеров, «картошки» и безе, правда, разбавленные малознакомыми плетенками, фруктовыми корзиночками и прочими не отечественными выкрутасами. Я, глубоко дыша носом, подошел к этому разгулу кондитерской толерантности. Румяная женщина моих лет начала беседу «продавец-клиент» неожиданно.

— Вераюфром!

Не понял! Это — что? Она, не напрягаясь, уже «членораздельно» повторила.

— Вер а ю фром?

Ага, понял — понял!

— Совьет Юнион. Сорри, Раша.

На этом моё общение с ней закончилось — женщина, рявкнув: «Анна!» и, добавив что-то типа «Идиотка», покинула помещение. Ей на смену, правда, тут же вышла другая.

— Здравствуйте! Я Анна! Что бы вы хотели?

Полненькая, тоже румяная, в колпаке поварском и халате — ходячая самореклама! И чего это она — идиотка? Я поздоровался и, извинившись, задал ей этот вопрос. В ответ услышал: «Ой!» и жизнерадостный смех и крик: «Марта!» Марта… Немка? Тогда я, похоже, опростоволосился! Появившаяся вновь Марта была обрадована словами «ванс мо», на что отреагировала неожиданно писклявым долгим смехом до слез — правда-правда, до слез!

— Вы извините, мы уже считать начали, сколько моих соотечественников на эту фразу клюнет.

— И много нас?

Марта тем временем, промокнув глаза, спрятала платочек и на небольшой дощечке с надписью «an der theke-12» стерла двойку и написала тройку. Прям хоть новый клип «Академии» с «Маски-шоу» снимай! «Бир стак, фрау стак»…

— Понятно! Мне два эклера, две картошки… И корзиночку, ага, вот эту!

— Пить?

Я вздохнул:

— Давайте кофе, если можно, с молоком.

— Конечно можно!

После такого завтрака я шел обратно, вспоминая, как в юности с приятелями по «путяге» воровали торты в кондитерском магазине на Войковской… «Моих» в гостинице по-прежнему не было. Я уж и так время убивал, и сяк, и в душ слазил, и с книжкой повалялся, и поспал — никто ко мне с радостными вестями не приходил. Вспомнил про забытое из-за кондитерских вкусняшек письмо. Пришлось спуститься в бар и под стакан сока «неизвестно из кого» знакомиться с новостями из родных палестин. Прочитал, поначалу обрадовавшись Серегиному «Хай, мэйджор!» — хоть что-то в мире не меняется, и дальше пошли «сводки с полей». Потом радости продолжились — дом стоит, маленькая лесоперерабатывающая фабричка работает вовсю, денежки капают, дела идут, в общем. Анатоль забросил госслужбу и переселился в окрестности «моей» рощи, пустив корни всерьез — рядом с моей фазендой воздвиг свою и с головой ушел в свою ботанику с биологией. А в конце письма, уже после финишных приветов от знакомых, стояло «пы-сы» и уже другой ручкой накорябано — аж двумя почерками — чтобы я не пропадал и по первому свистку был готов нестись в ПРА — дескать, есть интересная тема, «вот прямо щаз» они эту тему обсосали с какими-то заморскими деятелями и я срочно нужен! Сумбур, восторг, отсылки к безумной радости Анатоля — он принимал участие в сочинении и написании постскриптума, радужные перспективы и, естественно, «подробности при встрече!». Я перечитал, ни хрена не понял и, взяв ещё стакан сока, принялся перечитывать. Потом, прихлебывая сок, потаращился в пространство, в шутку проклиная их всех — и Серегу, и Анатоля с шилом научным в жопе, и водку, и визитеров этих иностранных. Поразмышлял о том о сем и с сожалением убрал письмо в рюкзак — и что дальше делать? Прогулялся до «Каши», не торопясь пообедал и добрел, растрясая съеденное, обратно до отеля, где меня уже ждали. От вида физиономии Айвара, сидевшего в лобби, все мысли о перспективах из головы вылетели к чертям собачьим. Рожа у него была и довольная, и раздосадованная одновременно.

— Здоров! Как дела?

— Пока всё норм. Сам как?

— То же самое. Серега привет передает, вот, письмецо прислал. Ладно, фигня это всё, лучше вот что скажи: когда вы меня к телу допустите?

— Никогда. Забудь вообще про это.

Масса чуйств! И все — негативные.

— Да-а-а? Знаешь что… Пойдем-ка ко мне. Потрещим.

— Пойдем.

Зайдя к себе, я включил магнитофон и — от греха — воду в душе и вентилятор. Айвар смотрел на мои метания с улыбкой. Я подошел к нему очень близко.

— Мне нужны ответы.

— Мы их уже получили.

— С ними ознакомиться могу?

— Можешь. Вот!

Он достал из кармана мини-видеокассету, а потом, из напузной сумки — видеокамеру с подключенным наушником.

— Любуйся, только без комментариев вслух. По крайней мере, громких.

Чем же так всеобъемлюще обкололи Джона, что он спокойно сидел и рассказывал на камеру, как и что планировалось и какие результаты ожидались! Про Ярцева он чуть ли не со смехом рассказывал: оказывается, после Ярцевских героических подвигов на благо ПРА последующие три года выздоровевшая и уволившаяся из Ордена Беляева провела под бдительным присмотром — принцип «кто же будет сторожить сторожей» никто не отменял. Отдельного подразделения подобно Беляевскому «отделу спецпроектов» никто создавать не стал — «приглядывающие» вводились в состав уже функционирующих структур и «приглядом» занимались в свободном режиме, частично функционируя на Старой Земле. Соответственно, после окончания сбора и анализа информации после дебатов «наверху» было решено шума и скандала не поднимать, а от фигурантов избавляться без спешки и огласки. Ярцеву поднесли папочку, подобную «моей», и он слепленную в недрах Ордена версию проглотил и толком даже проверять не стал. Даже на Катю выйти не соизволил — сразу для себя всё решил, подготовился и расплатился по подсунутому ему счету. Правда, относительно способа расплаты Джон похвалил его, дескать, правдоподобно всё было настолько, что не подкопаешься… А от меня, по его словам, ожидалось, что я припрягу друзей своих и Ярцева этого завалю, подставив и себя, и руководство ПРА. В том, что я буду убежден в виновности Ярцева, сомнений у «Доу» не было: находящаяся у меня папочка была только первой из нескольких, которыми, в случае нужды, он мог распоряжаться и содержанием которых он щедро поделился с задававшими вопросы личностями. Там были факты и о причастности кубинцев через посредство его жены, сотрудника разведки Кубы, да и много чего другого. Вообще эта подборка оставила у меня странное впечатление и об орденских рыцарях плаща и кинжала, и об отечественных. Что на старой Земле срались и пакостили друг другу и всем подряд, что на Новую Землю свою деятельность перенесли. Про себя я вообще молчу, я влез по горло в чан с секретами и, собственно, теперь не знаю, что делать. Пресловутый «Большой Брат» как там следил за всеми, так и здесь продолжает этим заниматься.

Запись, предназначенная «для моих глаз», закончилась. Я вытащил из уха наушник. Айвар, попивавший во время моего «киносеанса» бутылочное пиво, отставил опустевшую тару.

— Вопросы?

Я ненадолго задумался.

— А знаешь, нет у меня вопросов. Точнее, их масса, но знать на них ответы как-то не очень хочется. Эта игрушка тебе нужна?

— Подотчетное имущество. А что?

— Я её себе оставлю. Деньги отдам, сколько скажешь. Хорошо?

— Лады. Что делать теперь собираешься?

Я ненадолго задумался.

— Знаешь, а ничего из ранее планировавшегося. Буду в Аламо — а я там так или иначе когда-нибудь буду — загляну к Ярцеву «на потрещать».

— И?

— А вот безо всяких «И» — отдам ему всё это и в лучшем случае посмотрю на его реакцию.

— А потом?

— Ну, может, пару ласковых ему скажу.

— И всё?

— Ага. А по-твоему, я его на дуэль позову или с кистенем у дома караулить буду? Катьку же это не вернет, она теперь — как ссадина на сердце, надолго ли — не знаю. Вон, Розенбаум уже мусор выносить в кашне ходит, а всё равно в мае любит «ту одну на целый свет», однако живет, работает. Вот и я буду. А у Ярцева может чувства собственного величия поубавится, когда он поймет, что его использовали.