Озноб, кашель, температура, ноющая боль во всём теле и сильная в левом плече три дня доставляли массу неприятных ощущений. Перевязки и уколы в мыслящую часть тела и локтевые сгибы — тоже. На соседней койке тем же маялся Мишка. На четвёртый день оба пошли на поправку — к обеду появился аппетит, к ужину перешедший в откровенный жор, не пугающий, но настораживающий. Утром пятого из нас повыдёргивали нитки швов, и довольный нашим состоянием полный пожилой доктор Майкл Пойндекстер на пару с медсестрой (и его дочкой по совместительству) Элизабет — копией папы по фигуре, только с сиськами, радостно прочитали нам лекцию на тему «Вред самолечения», переходящую в семинар по оказанию медицинской помощи при ранениях и травмах. Весело так, с юморком, но видно было, что Майкл воздерживается от грубых и резких выражений в наш адрес. Особенно в мой — Мишка как санитар его вполне устроил, а вот я и Мишку перевязал не так как надо, и с таблетками переборщил. Оказывается, торопясь в люлю, прослушал или не понял указание Лиззи по применению этих тошнотных пилюль, их надо было принимать не чаще, чем раз в 12 часов, а не «как заболит» и тем более не по две таблетки. И глотать, не жуя!!! Какая-то местная чуть ли не панацея, творящая чудеса, но обращаться с ней надо было осторожно. По крайней мере, в таких дозах это никто ещё не жрал — на мышах проверять, видимо, такие дозы не получалось, а добровольцам ссыкливо было. Если они были, добровольцы. В общем, по незнанию и распиздяйству внесли вклад в новоземельную фармакологию. Два мыша, блин… «Пара гнедых, ой да пара гнедых!»

Окончив разнос, перешёл к приятному. Если до вечера никакая хворь не проявится, то в шесть утра мы вольны идти куда заблагорассудится, но остаток дня и ночь обязаны провести под присмотром. И, естественно, оплатить медуслуги и содержание в стационаре, половину которого мы занимали. Сразу оплатив счёт на 378 экю, я вспомнил о той, «кого приручил». Майкл, по-доброму улыбаясь, зачитал записку от Джо: «Штирлиц в надёжных руках, под охраной, кошка принята в сторожа за еду и кров». Гора с плеч — всё в порядке, все живы и здоровы. Попросив «усиленный паёк» на обед и ужин и заверив Майкла в отсутствии грязных намерений в отношении режима, ушли принимать горизонталь и беседовать «о жизни такой непростой» и «о скитаниях вечных и о Земле».

Утром нас вежливо, накормив плотным завтраком, «на дорожку» перевязав, обколов во все места и попрощавшись, выперли на просторы Аламо, выдав ключи от «Самурая» с приветом от Джо и наказом прийти на перевязку после 17–00, если не уедем сразу. Разыграв роль водителя (на этот раз за руль пришлось садиться Мишке) в апробированную игру, мы доехали до автосервиса.

Как вылез из машины на площадке перед мастерской — так и сел на попу, плевать что пыль, а на меня уже пушистое напрыгнуло и обернуло, и обурчало и обмуркало, и беспокойно на руки и из них, и вокруг с мявными жалобами. И снова на руки, и так не один раз! И наконец угнездилась в кольце рук, заглядывая в лицо, задирая морду и топорща усы, но обиженно-склочно орать не переставая. Жаловалась на всё — на брошенность, на голод и холод, на нечёсанность и жажду, на чёрствое и пофигистичное отношение окружающих. Отдельный скандал при наглаживании и ласкании был закатан на тему дубодушия хозяина, бросившего кроху на растерзание злым, пахнувшим всякой гадостью людям одну в пустыне. И в заключение отдельно отметила несоответствие сантехнормам, где лоток, мол? И вообще… Я сидел, обнимая чудо, а оно орало в ухо, одновременно хрипя и мурча, тёрлось, хлеща хвостом и бессистемно вздыбливая шерсть везде, бодаясь и покусывая. И полосатый скандал затихал, и мявы реже, и обида зелёная прочь из глаз, и покойная желтизна в оба советских пятиалтынных… И уже вывернулась из рук с «ммммррррь?», что означало, что рядом, любит и готова пожрать и прилечь поспать рядом в любой момент, но тем не менее следит, чтоб всё было в порядке. Вышедший Миха, получивший свою долю обтирания боками и урчания, радостно лыбился, Джо откровенно ржал. Пруха, закончив обряд встречи, пронеслась к Штирлицу, запрыгнула на капот, через проём лобового стекла — на торпедо и улеглась на нём, как бы говоря, что на посту и граница на замке.

Не побоюсь этого слова — уссывающийся — от церемонии встречи человека и кошки Джо прохохотался и в шутливой форме доложил о достижениях. Оказывается, в полубреду двое раненых поведали о приключениях и довольно внятно выразили свои пожелания. В итоге: шериф извещён о войнушке, был приглашён на смотрины и, всласть налюбовавшись на трофеи и особенно на вид Штирлицевой лобовухи спереди и остатки заднего левого колеса на месте запаски, отбился в Орденский банк, где нас хоть и без нетерпения, но ждут с бабосами. Штирлиц осмотрен и насколько можно приведён в порядок, но нового стекла не нашлось. Пруха образцово вела себя пять суток — жрала, что дают, сторожила территорию, спала в Штирлице и не вертелась с мявом под ногами, а чинно дремала, периодически обходя территорию. Гадила за оградой — об этом Джо уведомил отдельно. Вуайерист-следопыт, бля.

Привычно испросив разрешения на чистку трофеев, не менее привычно получили согласие и расположились в теньке, запасшись тазиками, ветошью и средствами для чистки, втроём. Пруха расположилась рядом в теньке и щемила, периодически приоткрывая глаза и вновь засыпая. На мою долю выпало три «калаша», два АК-74 и АКМС, и «авоська» с заляпанными чем попало нестреляющими трофеями, Мишке — семь «эмшестнадцатиобразных» винтовок, к двум из которых были пристёгнуты подствольники, и семь пистолетов в кобурах. Кто без «одноручного» обходился — бог весть. Залив в Деда масло с соляркой и отложив «на откисать», я без усердия приступил к трофейным сородичам. Без усердия почистив, собрал и, сочтя достойными Сэма, засунул эту «тройку нападения» в очередную трофейную сумку и, раскидав залитого маслом Деда на запчасти, сложил его вытребеньки в тазик с соляро-масляной смесью и приступил к отмывке «штатских» трофеев. Выпотрошил трофейные бумажники и вместе с содержимым карманов и украшением шей, пальцев и ушей забросил в десятилитровую ёмкость из-под краски, заполненную водой с добавкой со стиральным порошком. Пока отмокали трофеи, почистил Дедовы потрошки, надраил ствол, собрал его в работоспособный агрегат и, сопровождаемый кошкой, отнёс его в Штирлица, щёголявшего дырой в лобовом стекле размером во весь проём. Вот ведь уроды, сколько лет стояло, никому не мешало, а тут на тебе… Пидарасы кочевые золотоносные…

Вернулся в сопровождении кошки, а Мишка, почистив винтовки, с Джо беседует. Джо пачку орденских пластиковых денег вертит в ручищах своих, к бизнес-беседе дело идёт. Обсказал подробно Джо про ремонт повреждений Штирлица, пропущенных мной или показавшихся несерьёзными, вроде гнутого бампера, про новую запаску, про «Сантану» с «Блейзером» и предупреждённого по поводу форс-мажора Руперта. Предложил за четырёхколёсные полутрупы восемь с половиной тысяч в окончательный расчёт, учтя ремонтные работы и запчасти. Переглянулись мы с Мишкой, и выдаёт он Джо: «Пятьсот лишние, восьми ровно достаточно!». Слегка прибитый такой манерой ведения дел Джо в недоумении вылупился на меня. А что я, напарника забить должен, тем более согласный полностью с ним? Кивнул, подтверждая и уселся отмокшее полоскать, как тот енот. А что такого? Котэ обихожен, Штирлиц готов к новым таранам, личное и трофейное в целости — торговаться, что ли? Да наоборот! На мой взгляд, не брат, не друг, не напарник — знакомый, пусть и хороший, время и силы тратил, так почему не отблагодарить? Джо явно был в ахуе от такой манеры вести дела. Постоял в ожидании, что мы опомнимся, вытащил из пачку пять сотенных кусочков пластика, передал её Мишке и ушёл по своим сервисным делам, мотая головой. А Мишка четыре тысячи из пачки отсчитал и мне отдал.

Из баклажки достал и промыл под краном под восемьсот грамм золотых изделий (по ощущениям, как поллитра на вес или чуть больше) и две тысячи с очень небольшим гаком наличными. Призадумался. То ли у Саймака, то ли у Каттнера в рассказах ранних было про "как бы" везенье молодой парочки. С одной стороны, денег намыли, с другой — чесучие шрамы на единственных у каждого шкурках и вылетевшая из жизни неделя. А по Стругацким, в смысле живые и с хабаром — так вообще счастливчики. Я про себя склонялся к классикам американской НФ в плане «Не то что бы нам не повезло, нет! Нам повезло, но повезло сомнительно!», а Мишка, судя по виду, склонялся к мнению Натановичей. Хороший он человек, лёгкий в общении и без грузива и тараканов в голове. И надёжный.

Содержимое кобур Мишка осмотрел и не стал чистить. А мне и покласть с прибором — посидели, закидали чистые американки в сумку к калашам и пистолетам, забрали из Штирлица Пруху с контейнером и мыльно-рыльное со сменой одежды и, заселив Пруху и переодевшись, поехали к Сэму и в банк.

В банке опять взял свои четыре тысячи золотом. Сэм, не вырывая волос отовсюду и не жалуясь на жизнь, обогатил каждого на две триста наликом и, по моей инициативе, продал за четыреста экю две пары очков типа горнолыжных, по его словам суперпрочных-противоосколочных. Зашли в кафешку на перекус. Под мясо и пиво (я одну кружку, Мишка три), посовещавшись, решили поутру рвать когти в Порто-Франко, не мешкая. Заехав к Джо и уведомив о намерениях, нанесли визит в больницу, перевязались и прикупили бинтов и чудо-пилюлек на всякий случай. А оттуда в гостиницу с мыслью до конца дня и всю ночь с постели не вставать. Я планы выполнил процентов на девяносто. В смысле, за три часа до полуночи сходил пожрал плотненько мяса жареного с картошечкой и овощами всласть, запив вишнёвкой и нашедшимся у хозяйки староземельным чаем. Сыто отдуваясь, с мисочкой сырого фарша в руке, приговаривая «а теперь в коечку срочно, чтобы жирки правильные завязались!» вернулся, вручил ужин кошке и спал до утра.

В шесть утра Джо встретил нас с двумя мотоциклетными шлемами в руках. Поблагодарили и отказались, показав очки-обновки. Не обижаясь, обнял обоих по очереди, с улыбкой заявил, что неделю нас встречать не хочет, надоели, мол. Поржали, загрузились в неостеклённого Штирлица и уехали. И, вот диво, ВООБЩЕ без приключений к вечеру третьего дня, вусмерть пропылённые и усталые, ввалились в «Арарат», радуя появлением Саркиса и Билла. Ни цыганорумын давешних златолюбивых, ни встречных колонн или одиночек не попалось.

А мне ещё и сестрички обрадовались.