В разрушении нет победы

Доктор Сальваторе ведет меня наверх, и когда мы выходим из подвала, я наконец вижу, где нахожусь. Это домик в лесу. Я понимаю это по деревянным стенам и деревенскому, старомодному духу места. Он проводит меня в спальню среднего размера, скудно обставленную кроватью, двумя старинными тумбочками и комодом. Все выглядит старым, потертым, но сохранившимся. Покрывало — с выцветшим цветочным узором, такое, какое можно найти в старом деревенском доме.

Доктор Сальваторе осторожно подталкивает меня к кровати, и я сажусь, мое сердце колотится в груди. Он расстегивает один из моих наручников, чтобы продеть его через металлический каркас кровати и снова застегнуть. Мой желудок сжимается от ужаса, когда я смотрю на него, мой разум лихорадочно ищет план побега. На одной из тумбочек я замечаю поднос с едой — сэндвич с сыром и томатный суп.

При виде этого мой желудок издает непроизвольный звук, напоминая мне, что я не ела с тех пор, как ушла в университет.

Бог знает, сколько времени с тех пор прошло.

Но есть я это не стану. Ни за что. Он мог подмешать туда наркотики или что-то похуже.

Доктор Сальваторе берет поднос и садится рядом, поднося сэндвич к моим губам, будто я несмышленый ребенок.

— Открой рот, — говорит он, и голос его звучит обманчиво мягко.

Я сужаю глаза и плотно сжимаю челюсти. Не дождешься, в его больные игры я играть не буду.

Его губы сжимаются в тонкую полоску, он тяжело вздыхает, словно пытаясь сохранить спокойствие.

— Давай, Инес, тебе нужно поесть. Чем быстрее поешь, тем быстрее мы отправимся спать.

От его слов по телу пробегает новая волна ужаса. Спать. Я понятия не имею, что он собирается со мной сделать, но узнавать не хочу. От одной этой мысли меня мутит. Я инстинктивно отстраняюсь, решив тянуть время столько, сколько смогу.

— Дай угадаю… — он тихо усмехается, — ты думаешь, я тебя отравлю? — Он говорит это так, будто это шутка, но мне совсем не смешно.

Я не отвечаю, зная, что любое слово с моей стороны может дать ему возможность накормить меня насильно.

Он снова вздыхает, явно теряя терпение, макает сэндвич в суп и откусывает сам.

— Видишь? А теперь открывай рот, — требует он, снова протягивая еду.

Когда я снова отказываюсь, его глаза темнеют от досады. Вздох, который вырывается у него теперь, пропитан раздражением. Без предупреждения он тянется рукой за спину. У меня расширяются зрачки, кровь стынет в жилах: он достает пистолет. Не знаю, чему я удивляюсь. Конечно, у человека, который похитил меня и месяцами преследовал, есть оружие. Но видеть его в его руке, нацеленным прямо на меня — это ужас, к которому я была не готова.

Глаза наполняются слезами, тело начинает дрожать. Я никогда не видела пистолет вблизи, кроме как по телевизору, и видеть его направленным на себя — хуже всего, что я могла вообразить.

— А теперь, — говорит он спокойно, бесстрастно, — ты можешь открыть свой прелестный ротик и поесть сама, или я заставлю тебя. И уверяю, методы мои тебе не понравятся.

Страх сжимает грудь, как тиски, перекрывая дыхание. Каждый инстинкт кричит: сопротивляйся, борись! — но я знаю, что он не шутит. Я видела, на что он способен.

Голос дрожит, я стискиваю зубы и шиплю:

— Иди к черту.

Но даже произнося это, я неохотно открываю рот — выбора нет. Он улыбается, самодовольно и удовлетворенно, осторожно вкладывая еду мне в рот.

— Ты слишком умна, чтобы использовать такую лексику, но на этот раз я прощу, — говорит он, словно родитель, отчитывающий ребенка. — Я понимаю, что ты окружила себя неграмотными дегенератами, и они на тебя дурно влияют. Не волнуйся, amore. Все изменится, как только мы вернемся домой. Тебе там понравится. Мы будем так счастливы.

Он продолжает болтать, разглагольствуя о будущем, которое себе на воображал, словно все это — в порядке вещей. Я могу лишь сверлить его взглядом, пока беззвучные слезы текут по щекам. Я чувствую, как еда проскальзывает в горло, словно свинец, и каждый следующий кусок проглатывать все труднее.

— Ты такая прекрасная, — бормочет он почти про себя, голос мягкий, полный извращенной привязанности. Он снова гладит меня по щеке, я стараюсь не дергаться, хотя кожа покрывается мурашками от каждого касания. — Жду не дождусь, когда смогу заняться с тобой любовью. Надеюсь, ты хочешь много детей, потому что я — да. Хочу дом, полный детей. Наши дети будут такими красивыми.

Его слова бьют под дых. Желудок скручивает, но я заставляю себя сидеть смирно, дышать ровно, хотя все, чего мне хочется — это кричать. Я словно заперта в кошмаре и не знаю, сколько еще смогу держаться.

Закончив кормить, он берет поднос и бросает на меня взгляд.

— Сиди здесь. Я скоро вернусь, а потом отведу тебя в ванную. После этого мы сможем лечь спать.

— А куда я денусь? — кричу я, гнев и разочарование бурлят во мне, но он лишь ухмыляется, выходя и закрывая за собой дверь.

Я жду, пока услышу, как стихнут его шаги, прежде чем начинаю отчаянно дергать наручники снова. Металл врезается в запястья при каждом рывке, но я подавляю желание закричать от бессилия. Я прикована к каркасу кровати позади себя, из-за чего невозможно видеть, что я делаю. И все же я полна решимости освободиться до его возвращения.

Подавшись всем телом вперед, я пытаюсь рвануть наручники с максимально возможной силой. Может, старая рама кровати сдастся, или, может, наручники сломаются, хоть что-то должно поддаться. Но единственное, чего я добиваюсь — это сдираю кожу на запястьях до крови.

— Putain! — ругаюсь я, скуля от боли. — Еще раз, — бормочу я, уже вся в поту.

В этот раз вместо того, чтобы тянуть медленно, я бросаюсь вперед со всей силой. Щелчок. Боль пронзает плечо, когда я чувствую, как оно выскакивает из сустава; ослепительная вспышка агонии заставляет меня закричать в матрас.

Слезы текут по моему лицу, когда я кричу от страдания. Дверь с грохотом распахивается, но я не могу поднять голову; боль слишком сильна. Я слышу торопливые шаги, прежде чем чувствую, как наручники расстегивают.

Облегчение от того, что я больше не связана, мгновенно поглощается жгучей болью в плече.

— Иди сюда.

Он хватает меня за здоровую руку и поднимает. Я хочу кричать, умолять, сделать хоть что-то, чтобы он остановился, но, подняв голову, я цепенею. В руке у него снова пистолет, но не он заставляет кровь стыть в жилах — а выражение его лица. Паника.

— Блять, блять, блять! — ругается он, беспокойно оглядываясь, его маниакальный взгляд мечется по комнате. Что-то не так. Боль в плече отступает, и я понимаю причину его паники.

Полиция. Они здесь. Сердце пропускает удар. Они должны быть близко, может, даже прямо снаружи.

Кинг. Облегчение и ужас сталкиваются внутри меня, но я знаю: нужно действовать с умом. Сейчас все может стать смертельно опасным, если я сделаю неверный шаг.

— Нейтан? — зову я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя каждый нерв кричит от страха. Он как бомба, готовая рвануть. Ядерная бомба.

— Я не… я не могу тебя отпустить, — бормочет он, голос дрожит, хватка на моем запястье становится болезненной. — Ты моя! Моя! — Его глаза безумны, и я знаю, что одно неверное движение и он сорвется.

— Они никогда не поймут таких, как мы, Инес. Мы другой породы. Я хотел бы, чтобы у нас было больше времени, больше времени, чтобы показать им, какими могущественными мы могли бы стать вместе. Мы бы захватили мир, ты же понимаешь это, верно?

Он говорит в прошедшем времени. Желудок скручивает от ужаса. Нужно тянуть время, он на грани катастрофы.

— Я так тебя люблю, amore, может, в следующей жизни… — Его голос дрожит, хватка усиливается. — Просто… не сопротивляйся слишком сильно, когда мы будем там.

Я качаю головой, мое сердце колотится.

— Теперь я понимаю. Нейтан, теперь я понимаю, ты всегда видел меня, не так ли? Ты видел то, чего никто другой не мог: мой разум, мой потенциал. Ты прав, мы не такие, как они. Но подумай об этом: если ты сделаешь это, никто никогда не поймет почему, — говорю я спокойно, но с настойчивостью. — Тебя назовут просто еще одним преступником, еще одним человеком, который не смог себя контролировать. Они никогда не узнают правду, гениальность, стоящую за твоими действиями. Мы слишком умны для этого.

Я делаю паузу, внимательно наблюдая за его реакцией, пока он наблюдает за мной. Понимаю, что он не доверяет мне до конца, но те части его личности, которые считают, что я создана специально для него, хотят мне верить, поэтому я продолжаю мягко:

— Если закончишь сейчас, ты дашь им власть вершить историю за нас. Они вытрут память о том, кто ты есть, кто мы могли бы стать, сведя твою гениальность к приступу безумия. Но если отпустишь меня, если мы выйдем отсюда вместе — я помогу тебе рассказать миру, чего ты на самом деле добивался. Они наконец поймут твой блеск, твое видение. Я могу стать той, кто это объяснит. Мы станем партнерами.

— Что ты пытаешься сделать? Если ты пытаешься манипулировать мной, это не работает, — рычит доктор Сальваторе, прижимая холодное дуло пистолета к моему лбу.

Сердце колотится в груди, но я заставляю себя не вздрогнуть, зная, что любая демонстрация страха может стать моим концом. Он смотрит на меня, его палец подергивается на курке. Я встречаю его взгляд, твердая и спокойная, несмотря на бурю, бушующую внутри.

Мой голос мягкий, но твердый, пропитанный сочувствием, которого я не чувствую.

— Знаешь, истинный интеллект заключается не только в блестящих идеях, но и в мастерстве выбора времени и восприятия. Прямо сейчас, Нейтан, ты балансируешь на грани чего-то исторического, но сценарий все еще можно изменить.

Я поднимаю свободную руку, отчаянно пытаясь скрыть ее дрожь, и нежно обхватываю его лицо, заставляя себя смотреть ему в глаза с той нежностью, которой он так жаждал.

— В разрушении нет победы. Настоящая победа в контроле. Мы можем превратить это в нечто экстраординарное, в интеллектуальный шедевр, в триумф манипуляции, власти и гениальности. Я могу помочь тебе, но только если ты доверишься мне.

Его глаза сужаются, пока он смотрит на меня, ища признаки обмана.

— Ты уже перехитрил всех остальных, — продолжаю я, не дрогнув. — Не позволяй этому моменту стать тем, где эмоции побеждают интеллект. Ты слишком гениален для этого. Мы слишком гениальны для этого.

Я чувствую, как он колеблется, его хватка на пистолете слегка слабеет.

На мгновение в комнате воцаряется тишина, напряжение такое густое, что становится душно. Его глаза сверлят мои, все еще пытаясь что-то выведать, все еще сомневаясь. Но я стою на своем, придерживаясь лжи, которую сплела, веря в нее всем своим существом. Наконец, после того, что кажется вечностью, он опускает пистолет. Я борюсь с желанием рухнуть от облегчения, зная, что это может разрушить хрупкое доверие, которое я только что выстроила.

Но затем, без предупреждения, его губы впиваются в мои в жестоком, собственническом поцелуе, от которого я цепенею. Мое тело инстинктивно напрягается, предавая меня. Я могу лгать ему сколько угодно, говорить то, что он хочет услышать, но мое тело никогда не умело лгать. В тот момент, когда его губы касаются моих, я понимаю, что он чувствует правду. Он знает, что все, что я только что сказала — тщательно продуманная ложь. Я чувствую, как гнев исходит от него, словно жар. Его тело напрягается, и я знаю, что будет, прежде чем это произойдет.

Все расплывается: резкий, холодный удар реальности, когда он отстраняется от меня, внезапная интенсивность в его глазах меняется с боли на чистую ярость. Раздается громкий треск, дверь срывается с петель.

— ФБР! Брось оружие! — раздается голос, властный и командующий.

Воздух пропитан напряжением, но глаза Сальваторе прикованы к моим — дикие и раненые. На долю секунды я вижу в них выражение предательства, словно я только что разрушила его мир. Но затем гнев полностью овладевает им. Одним быстрым движением он поднимает пистолет, направляя прямо мне в голову. Все замедляется. Мое сердце замирает в груди, я пытаюсь среагировать, но уже слишком поздно.

Бах!