Два миллиона причин простить

— Тычто сделала?! — визг Камиллы в динамике такой пронзительный, что Бо вздрагивает во сне и ворочается у меня под боком.

— Вот это девчонка! Я тебя хорошо воспитала! — ликует Меган, ее восторг просачивается сквозь экран.

Мы общаемся по FaceTime, и я нервно рассказываю им, как пожертвовала два миллиона долларов на исследования болезни Альцгеймера от имени Кингсли. Я места себе не находила, гадая, как он отреагирует — он ведь наверняка уже в курсе. Но утром от него пришло лишь короткое сообщение. Оно было милым, но не дало мне того спокойствия, в котором я так нуждалась.

КИНГ:

Привет, просто хотел узнать, как ты. Сегодня был тяжелый день без тебя. Скучаю, красавица. Бо, наверное, составляет тебе компанию, да? Передай ему, что я тоже по нему скучаю. Знаю, я все испортил. Ненавижу, что причинил тебе боль, но я здесь, когда будешь готова.

Это было все. Я не ответила, но почувствовала головокружение, глядя на его слова. Я так сильно по нему скучаю, что начинаю видеть его во снах, в которых тоска и боль сердца сливаются воедино.

— Мэг, не поощряй ее! Вы вообще понимаете, что такое миллион долларов, не говоря уже одвух? — парирует Камилла, в ее голосе сквозит недоверие.

— Что такое миллион для миллиардера? Он не обеднеет, поверь мне, — спокойно отвечает Меган.

— Да, но, может, мне стоило сначала спросить его, — признаюсь я, запуская руку в волосы. — И уж точно не стоило делать это на эмоциях.

— На эмоциях или нет, это был сильный ход, — вставляет Меган. — Это показывает ему, что ты умеешь отстаивать границы. Подруга, пусть его счет почувствует твою обиду.

Я закусываю губу, меня охватывает неуверенность.

— Ты его сегодня видела? — спрашиваю я Меган, пытаясь понять, где может быть Кингсли. Она в Бостоне, и я не могу не думать, что он тоже там.

— Я не видела его с ночи гала-вечера. Думаю, он все еще в Квебеке, — отвечает она, и я чувствую укол разочарования. Мне хотелось бы, чтобы он был рядом.

— Ты его простила? — спрашивает Камилла, и я замолкаю.

Я все еще злюсь из-за его лжи, но скучаю по нему и хочу вернуть нас больше всего на свете.

— Простить его — это нормально, ты же понимаешь. И скучать по нему — тоже нормально, — добавляет она.

— Я правда очень скучаю. И да, я его простила, — признаюсь я с тяжелым вздохом. — Но я больше не хочу, чтобы мне врали.

— Подожди, а разве ты сама не соврала ему про свидание с твоим профессором? — парирует Камилла, приподнимая бровь.

— Да, и за это он «наказал» меня десятью ударами ремнем, — говорю я, скрещивая руки в притворном возмущении.

Мой тон звучит наполовину оборонительно, наполовину игриво, и Меган с Камиллой взрываются смехом.

— Рада, что мои страдания доставляют вам столько удовольствия, — добавляю я, надув губы, хотя уголки рта предательски выдают улыбку.

— Я бы все отдала, чтобы быть мухой на стене в тот момент, — сквозь смех выдавливает Камилла, вытирая слезы.

— Может, побудем серьезными хоть минуту? — пытаюсь я звучать строго, но безнадежно проваливаюсь, и мы снова смеемся втроем.

— Ладно, ладно, — соглашается Камилла, все еще посмеиваясь. — Если по сути: ты солгала, он «наказал» тебя и вы оба пошли дальше, так?

— Да, — говорю я.

— Тогда разве ты только что не «наказала» его, потратив два миллиона его долларов? Вы квиты, — язвит она.

— Наверное, можно и так на это посмотреть, — пожимаю плечами и тихо вздыхаю. — Но, честно, я не хотела, чтобы это выглядело именно так. Он знает, насколько для меня важна борьба с болезнью Альцгеймера, это моя настоящая страсть. Я просто хотела… — я запинаюсь, не уверенная, стоит ли говорить дальше.

Наконец, я качаю головой и признаюсь:

— Ладно. Я хотела его наказать. Но я хотя бы выбрала достойную цель, правда? — на губах появляется слабая самоироничная улыбка. — Я просто боюсь, что он подумает, будто я манипулирую им. А этого мне хотелось бы меньше всего.

— Тогда объясни ему, — предлагает Меган. — Скажи правду. Ты не отвечаешь за то, как он интерпретирует твои поступки.

Я делаю глубокий вдох и киваю, благодарная за их поддержку.

— Спасибо, девочки.

Мне это было очень нужно.

— Мы всегда рядом, — говорит Меган мягко. — А теперь сделай что-нибудь приятное для себя и Бо. Ты этого заслуживаешь.

С вновь обретенной решимостью я заканчиваю звонок и смотрю на Бо, который уже широко раскрыл глаза и виляет хвостом, явно ожидая прогулки.

— Хорошо, mon amour. Пойдем на прогулку. Нам нужно немного свежего воздуха.

Вернувшись в номер, я замечаю, что телефон вибрирует. Сообщение от Кингсли. Сердце тут же ускоряет ритм, когда я открываю его:

КИНГ:

Знаю, сейчас все сложно, но хочу, чтобы ты знала: я думаю о тебе. Скучаю больше, чем можно выразить словами. Дай знать, когда будешь готова поговорить. Не торопись, бери столько времени, сколько нужно. Я буду ждать.

Читая эти слова, я чувствую, как сердце одновременно сжимается и теплеет. Связь между нами пульсирует сильнее — напоминание о том, что мы все еще держимся друг за друга, несмотря на расстояние и недосказанность.

На следующее утро я отвожу Бо в детский сад для собак. В животе скручивается тугой узел из тревожного ожидания и решимости. Оставив щенка, я возвращаюсь в отель и встаю под душ, твердо решив смыть остатки вчерашнего напряжения. Теплая вода каскадом льется на меня, я не спеша, методично смываю напряжение. Я провожу бритвой по коже, каждое движение ощущается так, будто я возвращаю себе немного контроля, подготавливая себя к тому, что должно произойти.

Затем, обернувшись полотенцем, я бросаю взгляд на прикроватный столик, где лежит купленная вчера смазка. Щеки вспыхивают, когда я беру тюбик в руки. Сделав глубокий вдох, решаю попробовать. Анальная пробка, которую он купил, кажется чем-то новым, но не неприятным. По мере того, как я привыкаю к ощущению, во мне прорастает странная уверенность. Это чувство удивительно окрыляет.

Одевшись, я расхаживаю по комнате около тридцати минут, репетируя все, что нужно сказать Кингсли. Я прокручиваю разговор дюжиной разных способов, мое сердце колотится в груди. Наконец, я беру телефон, пальцы дрожат, когда я набираю его номер. Пути назад нет.

На первом гудке он поднимает трубку.

— Бабочка? — он звучит тяжело дыша, и кажется, что он ждал этого момента так же сильно, как и я.

— Я забронировала самый дорогой номер в «Blackwood» на твою карту, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя есть три часа, чтобы приехать ко мне, если хочешь, чтобы тебя простили.

Он издает смешок, от которого внутри все теплеет.

— Я сделаю лучше. Буду через тридцать минут.

Меня охватывает замешательство, я хмурюсь:

— Что?

— Я в Миннесоте со вчерашнего дня, — говорит он тихо, почти застенчиво. — Ждал, когда ты позвонишь.

Мое сердце пропускает удар, и я сажусь на кровати, мой разум лихорадочно работает.

— Ты… что?

— Я не хотел быть далеко от тебя, — признается он, и в его голосе столько искренности. — Знал, что тебе нужно пространство, но не смог уехать. Не по-настоящему.

К глазам подступают слезы, я закусываю губу, пытаясь сдержаться.

— Ты идиот, — шепчу я, хотя в моих словах нет яда, только боль облегчения и нежности.

— Знаю, — бормочет он, в его голосе слышится намек на улыбку. — Но я твой идиот. И скоро увижу тебя.

Когда я кладу трубку, впервые за эти дни на душе становится легко. Тревога, скручивавшая желудок, отступает, сменяясь надеждой и возбуждением. Мне едва верится, что он так близко, что готов приехать ко мне.

Через полчаса все может измениться. Я спешу одеться, выбирая то, в чем чувствую себя уверенной и красивой: облегающее платье, идеально подчеркивающее изгибы.

Меньше, чем через полчаса раздается стук в дверь. Я беру себя в руки, делая глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Иду к двери, и, когда открываю ее, не задерживаюсь ни на секунду. Разворачиваюсь и иду прочь, позволяя бедрам соблазнительно покачиваться, наслаждаясь тихим, низким рычанием Кингсли у меня за спиной.

Я вхожу в спальню и останавливаюсь, поворачиваясь к нему лицом. Скрещиваю руки на груди, пытаясь излучать уверенность.

— Мы все еще помолвлены? — спрашиваю я, желая прояснить ситуацию сразу.

— Нет, не помолвлен, — отвечает он, делая шаг ближе, его взгляд непоколебим.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, мой голос дрожит, я протягиваю руку, словно этот маленький жест мог как-то остановить его.

Я должна контролировать ситуацию здесь, по крайней мере, я постоянно твержу себе это. Но каждый раз, когда он рядом, он без усилий разрушает эту иллюзию, лишая меня защитных механизмов, за которые я цепляюсь.

— Я скучал по тебе, — говорит он мягко, голос тяжел от эмоций.

Не дожидаясь моего ответа, он берет меня за руку — прикосновение нежное, но решительное — и прижимает мою ладонь к своей груди. Моя рука ложится на сердце, где вытатуировано мое имя — вечная метка, словно обладание мной никогда не было вопросом, только уверенностью. Ритмичный стук сердца под моей ладонью выдает его уязвимость, и на мгновение я забываю, почему вообще хотела строить из себя недотрогу.

— Ты солгал мне, — мой голос едва слышен, дрожит от обиды.

Его глаза смягчаются, изучая мое лицо, словно он пытается собрать меня заново.

— Знаю, — шепчет он, и это признание пропитано сожалением. — Знаю, Королева…

Я качаю головой, этот титул теперь кажется пустым звуком.

— Если я твоя Королева. — Мое дыхание сбивается, я борюсь за то, чтобы сохранять самообладание. — Тогда почему...

Он перебивает меня, голос полон отчаяния, слова вырываются, как молитва:

— Ты не просто моя Королева, — говорит он, сжимая руку, все еще лежащую на его груди. — Ты моя религия. Воздух, которым я дышу. Свет, без которого я не могу жить. Я подвел тебя, я знаю, но потерять тебя — это конец для меня.

Вес его признания оседает во мне — теплый и всепоглощающий. Его слова обволакивают мое сердце, как бальзам, смягчая боль, которую я поклялась удерживать. Я должна оставаться злой, я хочу, но то, как он смотрит на меня, будто я — весь его мир, делает это невозможным.

Медленная, хитрая улыбка изгибает мои губы, хотя мое сердце бешено колотится в груди. Я наклоняю голову, одаривая его дьявольским взглядом.

— Если я твоя религия, — говорю я, мой голос низкий и дразнящий, — тогда поклоняйся мне должным образом.

Он моргает, застигнутый врасплох.

— Я хочу, чтобы ты попросил у меня прощения, — требую я.

Я вижу, как по его телу пробегает напряжение, когда он сжимает зубы. Я знаю, как сильно он ненавидит, когда ему приказывают. Он позволит мне почувствовать, что здесь главная я — пусть даже всего на мгновение.

— Я… — начинает он, но я обрываю его.

— На колени, Кинг. Если ты действительно сожалеешь, заставь меня в это поверить.

Мое требование зависает в воздухе, приправленное капелькой жестокого удовлетворения. Он приподнимает бровь, на губах играет усмешка.

— Чего хочет моя Королева, то она и получает, — отвечает он, и в глазах пляшут озорные огоньки.

Медленно, не сводя с меня взгляда, он опускается на колени. Я удивлена, что он действительно это сделал; ожидала, что он будет сопротивляться.

— Последнее, что я когда-либо хотел, — это причинить тебе боль, — начинает он, его голос искренен. — Все, чего я когда-либо хотел, — это сделать тебя счастливой и в безопасности, но я подвел. За это, за то, что причинил тебе боль, я глубоко сожалею. Я клянусь тебе, что отныне каждое мое решение будет руководствоваться надеждой никогда не причинять тебе вреда. Твое счастье станет моей путеводной звездой.

Кингсли на коленях передо мной? Это прямо как из книги.

— Мне жаль, что я заставил тебя плакать, Королева, — добавляет он, и я верю каждому его слову.

— Хм, не думаю, что ты искренне раскаиваешься, — отвечаю я, притворяясь, что злюсь, хотя уголки рта предательски подергиваются от веселья.

— Вот как? — спрашивает он, его голос звучит низко и чувственно. — Что ж, тогда полагаю, мне стоит оставаться на коленях, пока я не докажу, как сильно сожалею. — Он подается вперед, хватает меня за талию и притягивает к себе с такой поспешностью, что у меня перехватывает дыхание. — Чертовски сожалею.

Внезапная близость вызывает волну восторга. Я чувствую жар, исходящий от его тела; глаза его темны от желания и раскаяния.

— Кинг, — предупреждаю я, но в тоне нет той серьезности, на которую я рассчитывала.

Вид мужчины, стоящего передо мной на коленях, такого уязвимого и решительного, не позволяет продолжать игру.

— Пожалуйста, Королева. Позволь мне все исправить. Я сделаю все, что ты захочешь, — умоляет он, голос смягчается, словно он выворачивает перед мной душу.

— Все, значит? — я приподнимаю бровь, изображая скептицизм, хотя сердце колотится при мысли о его готовности подчиниться моим желаниям.

— Да, все, — настаивает он, взгляд не отрывается от моего — искренний, полный тоски. — Я покажу тебе, как глубоко я сожалею. Просто дай мне шанс.

С каждым его словом моя решимость слабеет. Динамика власти меняется, и я чувствую, как тяжесть моего недавнего гнева полностью растворяется, сменяясь чем-то более мягким, чем-то, по чему я слишком сильно скучала.

— Хорошо, но не думай, что это освобождает тебя от ответственности, — говорю я, мой голос низкий и дразнящий, когда он осторожно задирает мое платье, пока мое нижнее белье не оказывается на виду. Я наслаждаюсь тем, как он смотрит и прикасается ко мне.

— Я бы и не посмел, — отвечает он, и усмешка возвращается на его лицо. Его уверенность — напоминание о том мужчине, в которого я влюбилась.

Пока что я позволю ему извиниться. Но в глубине души знаю: пройдет совсем немного времени, прежде чем я буду той, кто умоляет его.