Это не Америка

— Что это значит? — требует ответа моя мать, врываясь в кабинет отца, куда ее вызвали. Отец сидит за столом, я — рядом с ним.

Вчерашняя ночь была самой длинной в моей жизни. Ни минуты сна. Все, о чем я мог думать, — Инес: в порядке ли она, ела ли что-нибудь. Я до сих пор вижу на телефоне показатели уровня глюкозы в ее крови — слабое утешение, которое говорит мне, что физически с ней все в норме. Но этого недостаточно. Я хочу большего. Я хочу слышать ее голос, знать, о чем она думает. И, самое главное, мне нужно знать, сколько времени ей нужно, чтобы принять решение, потому что каждая секунда без нее ощущается как медленная смерть.

Неизвестность давит на меня, ее молчание оглушает. Я остаюсь один на один с этой грызущей пустотой, снова и снова прокручивая мысли по кругу. Скучает ли она по мне? Или убеждает себя, что без меня ей лучше?

Каждая секунда вдали от нее — агония, будто сердце разрывается на части. Я снова и снова вспоминаю каждое слово, каждый взгляд прошлой ночи, ищу знак, зацепку — что я мог бы сделать иначе, чтобы все исправить. Но правда в том, что я не знаю, о чем она думает. И именно это убивает сильнее всего — чувство беспомощности, когда единственный человек, которого я люблю больше жизни, ускользает от меня.

— Присядь, Эвелин, — говорит отец, возвращая меня в реальность. Он спокоен, хотя то, что он собирается сделать, вряд ли можно назвать спокойным.

— Слушай, у меня нет на это времени. Скоро встреча, и если это по поводу той девчонки… — ее глаза сужаются, презрительно скользя по мне.

Я сжимаю зубы, но молчу. Я не так много знаю об отношениях моих родителей: как они встретились, почему остались вместе. Но одно всегда было болезненно ясно — они не любят друг друга и никогда не любили. Долгое время я убеждал себя, что мать хотя бы любит меня и мою сестру, даже если не умеет этого показывать. Но теперь я уже не уверен. Дело не в том, что она нас ненавидит, — скорее, я вижу в ее взгляде, что она винит меня в том, что я разрушил ее жизнь, заставив отказаться от мечты стать международной моделью, о которой она всегда грезила. И чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: в ней почти нет материнского.

Единственное, что я знаю наверняка — она любит деньги больше, чем нас. Эта мысль ранит глубоко, особенно из-за Пей, которая еще так молода и наивна.

— Мы прекрасно осведомлены о твоих «встречах» с Андре Мореном, твоим любовником, — спокойно произносит отец, разворачивая ноутбук и показывая запись, где она с ним в постели.

Я не хотел на это смотреть, но отец уже ввел меня в курс дела, а я не идиот. Она изменяла ему годами, и, судя по всему, он знал об этом с самого начала, просто ждал подходящего момента. Похоже, того, что она вывела меня из себя, оказалось достаточно.

Она захлопывает ноутбук с такой силой, что я удивлюсь, если он не треснул.

— Ты следил за мной? — шипит она.

— Нет, Эвелин. Ты просто не так умна, как тебе хочется думать, и стала неосторожной, — голос отца настолько спокоен, что это почти пугает. Я знаю, он не любит мать уже много лет, но сейчас он звучит почти облегченно.

Мама издает горький смех.

— У тебя хватает наглости. Правда, хватает. Не тебе меня судить. Не тебе задирать свой чертов нос и осуждать меня. Не после всего. Я делала то, что должна была, чтобы однажды утром не проснуться с желанием пустить себе пулю в голову. Ты хоть представляешь, каково это — знать, что муж тебя никогда не любил? Ты ненавидел меня. Ненавидел за то, что я разрушила твои драгоценные планы, разве нет? — ее голос срывается на крик, резкий и надрывный. — А потом у тебя и твоей матери хватило наглости нанять ее в мой дом. Ты дал ей власть надо мной, над всем! Я сидела и смотрела, как мои дети обожают ее, а муж… любит. Двадцать три года, Аттикус. Мы женаты двадцать три года, и ты ни разу не смотрел на меня так, как смотришь на нее.

Мои глаза расширяются. Я бросаю взгляд на отца, но он по-прежнему смотрит на мать — спокойно, почти бесстрастно.

— Я был верен тебе и этой семье, — говорит отец тихо, но твердо. — Да, я много работал и упускал то, чего не должен был упускать. Но я был предан. Я не идеален, но я люблю свою семью. Я люблю наших детей, даже если не всегда был рядом так, как должен был.

Мама фыркает, качая головой.

— Я тоже люблю наших детей. Я всегда была занята, как и ты.

— Чем? Ты домохозяйка, но тебя никогда не было дома. Ты не давала им ни ласки, ни тепла, ни любви, — отец чуть повышает голос, и в нем впервые слышится боль.

— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как мужчина читает мне лекции о том, какая я мать. Полагаю, документы на развод где-то здесь? Давай просто покончим с этим. — ее равнодушие ранит сильнее, чем гнев. Я думал, она будет бороться за семью, но она слишком эгоистична для этого.

Отец открывает ящик стола и протягивает ей бумаги. Они подписывают их в молчании — будто последние двадцать три года ничего не значили.

— Готовься к суду, — говорит мать, и ее голос сочится ядом. — Я обдеру тебя до нитки. Думаешь, можешь вот так просто выкинуть меня? Я заберу все, что у тебя есть. Может, даже половину компании. Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Она улыбается торжествующе, словно только что не пригрозила отобрать компанию, в которой я работал с пятнадцати лет — компанию, которая однажды должна стать моей.

Отец медленно встает, и на его лице расцветает усмешка.

— Ты забыла кое-что, Эвелин. Это не Америка, и ты подписала брачный контракт. Максимум, что ты получишь от меня, — алименты. И поверь, дорогая, это даже не отразится на банковском счете Пейсли, не говоря уже о моем. И пусть это будет последний раз, когда ты мне угрожаешь. Ты знаешь, я не люблю угроз, — его голос настолько ледяной и спокойный, что у меня по коже бегут мурашки. И, судя по лицу матери, она напугана сильнее, чем я ожидал.

— Знаешь что? Оставь свои чертовы деньги себе, — огрызается она и резко встает. Затем переводит взгляд на меня. — Не верится, что я вырастила сына, который предпочтет шлюху собственной матери.

Кровь закипает, я делаю шаг к ней, почти вплотную.

— Ты меня не растила. Жозефина это сделала. И если ты еще хоть раз скажешь что-то подобное об Инес, я уничтожу тебя и все, что осталось от твоей репутации.

Она фыркает от возмущения и разворачивается, чтобы уйти.

— И еще кое-что, — говорит отец, нажимая кнопку на селекторе. — Впустите их. — Двери открываются, входит наша служба безопасности. Интересно, зачем, ведь она уже уходила.

— Что это?

— Помнишь деньги, которые ты прятала на зарубежных счетах? Деньги, которые ты брала у меня? Я их вернул. Удачи, Эвелин. — Это наконец выводит ее из себя. Реакция, которую я ожидал увидеть при виде бумаг на развод, проявляется сейчас — как следствие потери денег.

— Ты не можешь так поступить! Это мои чертовы деньги, придурок! — кричит она, бросаясь вперед, но охранник перехватывает ее.

— Уберите ее с глаз моих, — приказывает отец, снова садясь в кресло.

— Я убью тебя! — кричит она, пока они утаскивают ее. Господи, это было жестко.

— Ты в порядке? — спрашиваю я отца, занимая место, которое только что освободила мать.

— Я в порядке, сын. Просто много работы, вот и все. Планируешь навестить бабушку перед отъездом сегодня вечером? — Он легко переводит тему, будто ничего не произошло, мастерски сглаживая напряжение.

— Да, собираюсь. И буду возвращаться как минимум раз в месяц, чтобы ее навещать.

Мы сидим в тишине мгновение, воздух густой от невысказанных мыслей. Я наконец нарушаю ее, хотя уже знаю ответ.

— Женщина, о которой говорила мама, этоDaronne, да?

После того случая в моем кабинете я начал подозревать, что отношения между папой и Джози гораздо глубже.

Отец вздыхает, проводя рукой по волосам — редкий жест уязвимости.

— Джози и я выросли вместе. Ее мать работала у твоих бабушки и дедушки, и… я любил ее с четырнадцати лет.

Это неожиданно. Я знаю, что она работает на мою семью уже давно, но услышать, что она не только выросла с отцом, но он, по-видимому, любил ее с четырнадцати лет — это безумие.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже готовясь к ответу.

Он колеблется, затем тихо говорит:

— Я разбил ей сердце самым ужасным способом. Я сделал твою маму беременной.

— Мной. Черт.

— Да. После этого она ушла. Но вернулась, когда тебе было четыре. Твоя бабушка предложила ей работу, от которой она не смогла отказаться. Но нам всем было нелегко. Я все еще любил ее, и она любила меня, но к тому времени я был женат, а она все еще ненавидела меня за ту боль, которую я ей причинил. Мы пытались делать вид, что ничего не чувствуют, но это было невозможно. Обиды, невысказанные слова — это висело между нами, как тень, от которой нельзя было уйти.

— В какой-то момент она даже уволилась. Собрала вещи и собиралась уйти снова. Но ты… ты умолял ее остаться. Ты был совсем маленький, цеплялся за нее так, будто она была для тебя всем миром. И к тому времени она уже так сильно тебя любила, что не смогла уйти. Поэтому она осталась. Ради тебя.

— После этого мы с ней заключили сделку. Мы общаемся только тогда, когда это касается тебя и Пейсли. Она ненавидела меня, и, честно говоря, я ее не виню. Но как бы сильно мы ни обижались друг на друга, мы оба согласились, что не хотим, чтобы вы с сестрой страдали. Поэтому мы улыбались. Делали вид, что все в порядке — ради вас. Это был единственный способ убедиться, что вы никогда не увидите трещин.

Я качаю головой.

— Она не ненавидит тебя, пап. Я ни на секунду не поверю, что женщина, которая воспитала и любила твоих детей как своих собственных, зная, что мы — постоянное напоминание о том, что она потеряла, могла бы тебя ненавидеть.

Он отмахивается от моих слов, но я вижу, как тяжесть его чувств к Жозефине давит на него.

— Впрочем, хватит об этом. Что было, то было, — он переводит разговор, хотя остаточная боль все равно слышна. — Увидимся через месяц… — Его слова прерывает звонок моего телефона.

Нахмурившись, я отвечаю.

— Кингсли Эшфорд.

— Добрый вечер, мистер Эшфорд, — звучит спокойный, вежливый голос. — Я звоню из Фонда исследований болезни Альцгеймера в Миннеаполисе. Мы хотели поблагодарить вас за ваш щедрый взнос — два миллиона долларов в нашу благотворительную кампанию.

Я замираю, застигнутый врасплох. Два миллиона долларов? Какого черта она несет?

— Простите, — медленно говорю я, мой разум лихорадочно работает. — Вы только что сказалидва миллиона долларов?

Отец, сидящий напротив, бросает на меня озадаченный взгляд — он так же сбит с толку.

— Да, сэр, — отвечает голос. — Взнос был внесен сегодня ранее вашей невестой, мисс Инес Дюбуа, от вашего имени. Мы просто хотели подтвердить его перед обработкой пожертвования.

Мое сердце останавливается. Нет, оно буквально замирает. Невестой? Она только что сказала невестой?

— Вы только что сказалиневеста? — спрашиваю я, вставая, мне нужно двигаться, пройтись, пережить этот шок.

— Да… Разве это не…

— Она действительно использовала это слово? Дословно? — настаиваю я, эхо этого слова звучит в моей голове.

— Да, сэр, — подтверждает она.

На моем лице расплывается улыбка, медленная и неконтролируемая. Инес пожертвовала от моего имени два миллиона долларов. Конечно, она это сделала. И она назвала меня своим женихом.

— Да, все верно. Она моя невеста, — говорю я уже с уверенностью в голосе, скорее забавляясь, чем удивляясь. — Пожалуйста, оформляйте пожертвование.

— Спасибо, мистер Эшфорд. Мы направим документы вашей команде для подтверждения. Хорошего вечера.

Как только я вешаю трубку, я качаю головой, и с моих губ срывается тихий смешок, когда я снова опускаюсь в кресло. Два миллиона долларов на исследования болезни Альцгеймера. Это дело ей близко, поэтому я знаю, что она не приняла это решение легкомысленно. Но все же я совсем этого не ожидал.

Я быстро отправляю сообщение помощнику, поручая заняться пожертвованием, прежде чем повернуться к отцу. Он все еще смотрит на меня с приподнятыми в замешательстве бровями.

— Что это было? — спрашивает он, все еще озадаченный.

Я не могу сдержать смех.

— Это Инес наказала меня за то, что я скрыл от нее помолвку.

Она только что пожертвовала два миллиона долларов от моего имени на исследования болезни Альцгеймера.

— И, судя по выражению твоего лица, я полагаю, ты не против? — понимающая улыбка трогает его губы.

— Вовсе нет, — я качаю головой, откидываясь назад. — Знаешь, что это значит? Есть надежда. Она только что дала мне надежду — надежду на два миллиона долларов.

Боже, как я по ней скучаю.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в потолок и делаю глубокий вдох. Инес всегда умела удивлять меня, держать в напряжении. Даже сейчас, на расстоянии, она держит меня на коротком поводке.

Но самое лучшее? Она это знает. Она назвала меня своим женихом, и готова она это признать сейчас или нет, я знаю: она вернется ко мне.

Это лишь вопрос времени.