Юсуф Юсуф проснулся от яркого света. Солнечный луч, сражаясь с раскачивающейся ставней, выжигал на его лице то ли анаграмму, то ли секретное послание иной природы. За окном раздавалось живое воркование птиц. А по комнате летала чудовищная смесь травяных ароматов: пряных, терпких, сладковатых и вместе с тем кисловато-острых — в носу защекотало и он громко чихнул. Со лба плюхнулось на простыни что-то тяжелое, завернутое во влажную и теплую льняную тряпицу. Он тронул рукой — и почувствовал, что это камень. Повернулся — и с груди упал еще один похожий обертыш, явно лечебного свойства. Похоже, он весь лежал, обложенный камнями. Юсуф приподнял простыню. Несомненно. Он оглядел комнату: сундуки беспорядочно сгрудились у окна, на них была брошена одежда или тряпки, стол заполняли миски, кувшины, тряпицы, скомканные и кинутые, как попало, рядом с кроватью возвышалась неказистая гора подушек. Ставня продолжала раздражающе раскачиваться. А луч солнца прыгал по комнате и неровными полосками то засвечивал, то перекрашивал в золотистые цвета серовато-коричневую мебель и кремовые, покрытые незатейливым, растительным рисунком стены. Где он вообще находился? И куда делся Мерод? Но он уже начал догадываться и сам не заметил, как растянулся в улыбке. Ему были не нужны эти обернутые и нагретые камни, раны сами затягивались со временем. Но такая наивная забота умиляла. Тепло полилось по телу и он сладко вздохнул и потянулся. Донесся легкий шорох шагов, словно поднимались по ступенькам. Чуть зашуршала дверь и на пороге возникла Жасмин, в длинном темно-синем платье в пол широкого покроя с незатейливой вышивкой по рукавам и подолу. Ее голову не покрывал платок и волосы черные у концов и гораздо более светлые, коричневато-медового оттенка у корней, свободно свисали до пояса прямыми локонами. Жасмин была его женой. Точнее, считалась ею. И она безумно волновала его, стоило только бросить на нее взгляд. Но воспоминания о минувшей ночи стали медленно проникать в память и его настроение делалось все мрачнее. Он снова видел рыжее облако, расстилающееся над горой, где стоял разбойничий рынок Тихири. Вот он летит ему навстречу и облако бьет и режет его песчаными кинжалами, разрубает мечами, пронзает и разрывает тело — и она внутри этого облака. Жасмин молча прошла в комнату, поставила на стол поднос с кувшином и чаркой, грубо сдвинув остальную посуду, наполнила чарку, подошла и протянула ему. — Выпей, это лекарство, — сухо сказала она. И ни капли сожаления в голове. Он отбросил ее руку. — Хотела бы отравить, ты был бы уже мертв, — обиженно ответила она и вернула чарку на стол. Он хотел подняться, но осознал, что лежит совершенно нагой. — Где моя одежда? Она подошла к груде сундуков, подняла с них грязные, запачканные кровью лохмотья и спросила: — Ты про эту? — Где Мерод? Он сел на кровати, прикрываясь простыней. — Твой слуга? — переспросила она с безразличием. — Он ушел исполнять мои поручения. «Мерод? Больно сомнительно». Юсуф быстро осмотрел комнату в поисках своей сабли. Она проследила за его взглядом и сабля, приставленная к шкафу у окна, вмиг шлепнулась подле него на кровати. — Ее ищешь? Возьми, если тебе так спокойнее. Ты все равно меня этим не убьешь. «Вот же плутовка». — Сказала же, если бы хотела убить, ты бы умер еще ночью. Она остановила ставню, раскрыла ее пошире и двинулась к дверям. Всю комнату залило ярким светом. — Зачем ты это затеяла? — бросил он, следя за каждым ее шагом, но к сабле не притронулся. — Что затеяла? — ухмыльнулась она. — Так и знала, что ты первым делом об этом спросишь. Думала, опоить тебя травами, что ли, чтобы ты подольше не просыпался. «Или вообще не проснулся», — подумал Юсуф и все же подвинул саблю ближе к себе. — Что мне ответить, чтобы ты наконец вернул мне моего ребенка? — Я видел тебя там, внутри того песка, и ты будешь врать, что не твоих рук дело? Юсуф почувствовал, что злится. Схватился за саблю, но хотел обхватить ее шею и сжимать, пока она не сознается. — Это моих-то рук дело? — Жасмин в возмущении взмахнула руками. — У тебя по городу люди из песка разгуливают, а я виновата? Да меня схватили у всех на глазах — тащили и никто даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Я защищалась как могла, а этот человек почувствовал во мне магию и бросился на меня... — Юсуф смотрел и словно выжигал ее взглядом. — Ты бы умер там, если бы не я, понятно тебе. — Я тебе не верю. Я знаю, что видел... — Мне не нужна твоя вера, Юсуф. И они долго молчали, не сводя друг с друга глаз. — Я мать своей девочки. Я родила ее. Растила. Почему вы так просто согласились передать ее в чужую семью? Я уже не знаю, что мне делать? Что же вы за люди за такие! В уголках ее глаз блеснули крошечные капельки, но она быстро овладела с собой. — Что ты хочешь, Юсуф? Мое тело? — спросила она прямо. И он почувствовал себя мерзавцем от ее вопроса. Гадкое ощущение, сродни презрению к себе, росло и он опустил глаза. Сбежать бы отсюда. Да куда побежишь без одежды? — Сам подумай, — продолжила она, — если бы у меня была такая сила, стала бы я просить твоей помощи вернуть дочь? Если я могу растить людей из песка и убиваю драконов песчаными кинжалами и мечами, то что мне стоит отыскать ребенка в городе? Я дважды сидела на ковре в тронном зале, взывая к вашей милости. Неужели я бы стала так унижаться, будь я настолько могущественной?.. — Довольно, — остановил он ее. Поднял голову и пристально посмотрел. Врала она или нет, она делала это убедительно. — Хочешь обратно ребенка?.. — он выдержал паузу. — Стань полезна этому городу. — Что значит полезна? — У Фарука три магазина и он один из крупнейших торговцев коврами на юго-западе Арибо. — Что? — она часто заморгала и мотнула головой, словно пыталась сбросить наваждение. — Вы полезность коврами измеряете, что ли? Это сейчас-то? У тебя по городу ходит... — снова начала она. Он не позволил ей договорить. — Не нужно мне рассказывать про мой город. И как я должен править в нем. Это странно прозвучало «мой город». Он ведь только день назад сел на трон, как эмир. Но ему понравилось. Да пожалуй, он любил, когда люди, вещи или места ему принадлежали. — Ты можешь избавить город от этой беды? — продолжил он. — Ты сама только уверяла, что тебя бедную песок утащил. Ты появилась в Кардове — и по пустыне летают синие огни и сжирают целые караваны. Ты поднялась в горы — и эта дрянь залезла туда. И теперь ты хочешь, чтобы я обидел крупнейшего торговца в городе ради тебя, позволил ему при всех выехать с пожитками за ворота и подать пример другим богатым горожанам? А ты тем временем заберешь ребенка и уйдешь, как ни в чем не бывало, ты так хочешь, Жасмин? И снова потянулось напряженное молчание. Наконец она подняла левый рукав, размотала бинт на запястье, стянула нефритовый браслет с сильно обожженной руки — она закусила губу, настолько болезненным оказалось для нее это простое движение — подбросила браслет в воздух и он повис, озаряя комнату синим светом. В это солнечное утро не таким ярким, как мог бы, если бы за окном стояла ночь. — Вот твои синие огни, — сухо сказала она. — Любой колдун может такие сотворить. Они безобидны. Можешь подойти и дотронуться. Он шевельнулся и вспомнил про отсутствие одежды. — А, — ухмыльнулась она и подтолкнула браслет к нему. Он коснулся светящегося шарика и почувствовал, что огонек холодноватый и шелковистый. Внешне он отличался от тех огней, что Юсуф видел в пустыне, пусть и не сильно. Этот был синим по ободу и белым внутри. Но ощущения от него были схожими. — Даже твой слуга, — продолжила она, — Мерод, да? Он же тоже колдун? Даже он такие может сделать. Проще простого. — И она заговорила снисходительно и с пренебрежением: — Если по пустыне летает магия, Юсуф, — это не значит, что она моя. Она может быть чьей угодно. Даже твоего Мерода? Ты ему доверяешь? Он тебе фальшивые рубины хотел продать. Юсуф насупился. Эта женщина слишком много себе позволяла. И еще удивлялась, что не получает желаемое. Он не собирался слушать ее нравоучения. Замотаться, что ли, в эту простыню и так дошагать до дворца? Проклятье! Не будь он эмиром, он бы так и поступил. — Ты можешь мне гарантировать, что моя дочь все еще в городе? — потребовала она. Он не был уверен. Со всем этим бардаком он совершенно забыл о Талии и ребенке Жасмин. Однако, если Фарук и увез семью из Кардовы, он сделал это тихо, иначе остальные торговцы уже бы собирали вещи и отправлялись в дорогу. Юсуф задумался: если он скажет ей правду, она сбежит из города уже к полудню и никто ее не остановит. Ему придется сжечь ее драконьим пламенем и закопать пепел у дворца Арслана — только тогда она точно никуда не денется. — Я уверяю тебя, — соврал он, — твою дочь из города не вывозили. Он видел по ее взгляду, что она не поверила ему. Так, зачем она спрашивала, если любой его ответ ее не устроил бы. Жасмин в задумчивости зашагала по комнате и старые доски перекрытия легонько поскрипывали под ее босыми ногами. Наконец она остановилась и пригрозила ему. — Если ты мне снова соврал, Юсуф Ахмеди, клянусь Великим богом и моей верой в него, ты пожалеешь, что не умер этой ночью. — Я никогда тебе не врал. — Да ну? Значит, наш договор в силе и тебе нужны те рубины? — усмехнулась она. Конечно, этот договор не был в силе. Если он покажет ей ребенка, она его выкрадет и теперь точно сбежит. Юсуф ответил ей взглядом: ты не получишь то, что требуешь сейчас; я дал тебе ответ, что ты должна делать: твое право принимать его или нет. И она точно прочитала его послание. Ее лицо стало серьезным и грустным. А ему сделалось еще больше не по себе. — Где Мерод? — буркнул он. — Когда он уже вернется с твоими поручениями? Ты же сказала ему принести мою одежду? Она подошла к сундукам. Сбросила на пол лохмотья. Открыла один из них и достала стопку чистого белья. Также грубо отодвинула поднос и шлепнула стопку на стол. Побросала на поднос посуду, тряпки, взяла в руки и отошла. Кивком показал на одежду. — Может, ты мне ее подашь? — спросил он, видя, что она не собирается уходить. — Я не твоя служанка, — хмуро ответила она. — Что ты для меня сделал, чтобы я тебе одежды подавала? Встань и возьми. И она остановилась, глядя на него. Да, точно, она не собиралась выходить. Стояла и смотрела. Так, значит? Ну, ладно. И он резко откинул простынь, встал и, в чем мать родила, заскрипел досками под тонким шерстяным ковром. И все время, пока шел, внимательно следил за ней. Смелая, значит. Ну, смотри, значит. Тоже мне, нашла, чем пристыдить. Она невозмутимо глядела на него, словно мужчины каждый день разгуливали перед ней нагишом. А когда, он остановился напротив нее — лишь поднос с чарками и мисками разделял их — и взялся за одежду, то ему показалась... что она улыбается или даже хихикает? Он бросил, плохо скрывая обиду: — Благовоспитанные женщины так себя не ведут. Она насмешливо повела бровью. «А как они себя ведут? — сказал ее взгляд. — Ты-то у нас пример благовоспитанности. Нагишом по чужому дому разгуливаешь». И тут он почувствовал еле заметное, словно старательное скрываемое волнение, исходившее от нее. Словно запиханный в глубину комок возбуждения, желание коснуться его. Она с силой удерживала это внутри себя, сдавливала, комкала, но эта жажда все равно вырывалась, просачивалась в кровь и светом, которым еле заметно искрилась кожа, изливалась и обволакивала ее. Она же пыталась его убить? Он все еще не верил в ее отговорки. Но вдруг ощутил, как внутри начинает расти ответное чувство. И ему сделалось нестерпимо больно, когда он попытался подавить его. Он смерил ее долгим взглядом, злость и похоть смешались в нем и словно соревновались, что быстрее вырвется наружу. — Что? Теперь ты хочешь, чтобы я тебя одела? — с раздражением бросила она. — Или тебе это нужно? И его сабля вмиг переместилась к столу, у которого он стоял. — Ударь, попробуй. Выпусти свой гнев. Он не выдержал: — Ты, правда, считаешь, что я об этом думаю, когда стою здесь в таком виде? И вдруг он увидел, как легкий румянец, такой же прозрачный, как ее светящаяся кожа, коснулся ее щек. — Да ладно! — вырвалось у него и он ухмыльнулся. Она зарделась еще сильнее. И он расхохотался в голос. Такого он еще не видел. Стоит здесь, тянет к себе, совращает бессовестно, как величайшая из блудниц, завлекает своим колдовством — иного объяснения он не находил— и следом краснеет, как девочка на выданье перед первым поцелуем. Но она разозлилась на его смех, топнула ногой и с досадой шлепнула поднос прямо на его чистую одежду. Он рассмеялся громче и она пнула его по ноге, по самой больной, словно знала, куда бить, выскочила за дверь и громко хлопнула ею. Сабля, приставленная ко столу, шлепнулась на пол и легонько звякнула. — Эй ты! — крикнул он ей через дверь, вдруг вспомнив о Морено и его подручных. — Носи с собой оружие, ненаглядная моя, раз ты так ловко с ним обращаешься. «Хороша ведьма! То совращает, то краснеет, то калечит». И он растер побитую ногу. Отставил поднос, стал разворачиваться одежду и натягивать на себя. Но продолжал посмеиваться, так его это позабавило. Она же играет сейчас с ним? С нее бы сталось. Он сделался серьезнее, но настроение осталось приподнятое.