​Мы провели эти томительные часы в удушливой, вязкой темноте нашей комнаты, так и не решившись зажечь хотя бы один крошечный магический светильник. Время застыло, превратившись в густой сироп. Стрелки настенных часов медленно, с садистским изяществом ползли к двум часам ночи.

​Каждую секунду я буквально вздрагивала: от малейшего глухого скрипа старых половиц в коридоре, от каждого протяжного вздоха промозглого осеннего ветра за оконным стеклом. Мои нервы были натянуты до звенящего предела, напоминая тугую, готовую лопнуть тетиву тяжелого боевого арбалета. Я подсознательно ждала сокрушительного удара. Ждала его тяжелых, неторопливых шагов, резкого запаха грозового озона и властного, не терпящего возражений стука в запертую дверь — стука, который прямо сейчас перевернет всю мою зыбкую жизнь с ног на голову.

​Но ничего не произошло.

​Магистр Элиас Вернер так и не пришел.

​Время перевалило за два часа ночи, оставив после себя лишь звенящую, издевательскую тишину пустых коридоров ректората.

​Марго, убаюканная этой затянувшейся тишиной и подкрепленная сладким чувством собственной правоты, мирно уснула еще в начале первого. Она свернулась уютным калачиком под своим тяжелым шерстяным одеялом и тихо, мерно сопела. А я продолжала неподвижно лежать на спине, уставившись широко раскрытыми глазами в темный, покрытый трещинами потолок, и слушала, как в ушах набатом колотится мое собственное сумасшедшее сердце.

​Сначала в груди разлилось волнительное, теплое облегчение. Мой запоздалый человеческий здравый смысл торжествовал победу: подруга оказалась абсолютно права, расчетливый ледяной ректор не стал рисковать своим высоким положением и безупречной министерской репутацией ради строптивой девчонки-первокурсницы.

​Но ближе к трем часам ночи, когда предрассветный холод начал проникать сквозь щели в раме, на смену рацио пришло совершенно неожиданное, мерзкое, липкое и сосущее чувство... горького разочарования.

​Моя внутренняя дикая кошка презрительно, обиженно фыркнула, недовольно сворачиваясь тугим клубком на самых дальних задворках сознания:«Обещал сжечь заживо, обещал прийти лично вопреки всему... А сам банально испугался старой вахтерши на входе и спящих малолеток. Трус твой хваленый альфа. Обычный трус в дорогом камзоле».

​Я сердито, с силой перевернулась на другой бок, сминая подушку и отчаянно пытаясь убедить саму себя, что я бесконечно рада именно такому безопасному исходу. Но мои горящие, до сих пор слегка припухшие губы и отчетливое фантомное ощущение его тяжелой, горячей ладони на обнаженной пояснице упрямо говорили об обратном. Он не просто не пришел. Он фактически проигнорировал мой дерзкий бунт. Хладнокровно продемонстрировал, что я и мои жалкие секреты не так уж важны для него, чтобы ради них нарушать священный устав академии.

​И эта его холодная, расчетливая демонстрация злила и унижала меня сейчас куда сильнее, чем если бы он действительно с мясом выломал нашу дубовую дверь.

​Утро нового дня выдалось серым, промозглым и на редкость паршивым. Я открыла глаза задолго до первого предупреждающего звона академического колокола, отчетливо чувствуя, как под кожей невыносимо, яростно зудит магия. Весь тот сдерживаемый вчерашний адреналин, густо замешанный на невыплеснутом ночном напряжении, обиде и ущемленной гордости, теперь дико требовал выхода.

​Внутренний зверь буквально метался по ментальной клетке, в кровь царапая мои ребра изнутри. Дикая кошка рвалась наружу, задыхаясь в тесном человеческом теле и четырех душных стенах маленькой студенческой комнаты.

​«Если я прямо сейчас, сию минуту не разомну лапы — или хотя бы свои человеческие ноги — я точно взорвусь на месте и сожгу к чертям половину этого проклятого общежития без всяких заклинаний», — мрачно подумала я.

​Стараясь не издать ни единого звука и не разбудить мирно сопящую на соседней кровати Марго, я быстро, наощупь натянула плотные походные брюки, свитер грубой вязки из колючей шерсти и высокие кожаные ботинки на толстой шнуровке. Накинула сверху длинный дорожный плащ с глубоким капюшоном и бесшумной тенью выскользнула в темный коридор.

​Академия еще крепко спала. В пять часов утра бесконечные каменные переходы казались абсолютно вымершими, склепами древних магов. Лишь старинные портреты бывших великих магистров на стенах провожали мою торопливую фигуру сонными, глубоко неодобрительными взглядами. Я без малейших препятствий миновала центральный дежурный пост: престарелый охранник-маг храпел в своем кресле с таким упоением, что в оконных рамах мелко дрожали стекла, — и наконец толкнула тяжелую дубовую дверь, выходя на свежий воздух.

​Улица встретила меня восхитительным, отрезвляющим холодом.

​Густой, почти осязаемый утренний туман окутывал всю огромную территорию академии плотным, молочно-белым одеялом. Он надежно скрывал острые очертания высоких готических башен и превращал старый вековой парк в таинственный, призрачный и почти сказочный лес.

​Я с наслаждением, до боли в легких вдохнула полной грудью, жадно впитывая чистые запахи сырой земли, прелых дубовых листьев и влажной хвои. Зверь внутри меня радостно встрепенулся, мгновенно почувствовав долгожданную близость дикой природы.

​Оглядевшись по сторонам и окончательно убедившись, что в таком плотном тумане меня сейчас не разглядит даже каменная гаргулья с крыши ректората, я не стала полностью обращаться в рысь — это было слишком рискованно при дневном свете, пусть и раннем. Вместо этого я позволила себе легкую, контролируемую частичную трансформацию.

Мои глаза коротко моргнули, стремительно меняя цвет с привычного серо-голубого на пронзительный, светящийсяжелто-янтарный.

​Человеческий зрачок мгновенно сузился в тонкую вертикальную щель.

​Зрение в ту же секунду обострилось в разы, буквально прорезая молочную мглу на сотни метров вперед.

​Слух обострился до предела: я отчетливо уловила тончайший шепот ветра в кронах вековых сосен и суетливое копошение полевой мыши где-то глубоко под корнями старого дуба.

​Когти на моих руках слегка удлинились, с тихим треском прорывая плотную ткань перчаток, но мне было абсолютно плевать на одежду.

​Я сорвалась с места и бешено побежала.

​Бег всегда был моим единственным и самым лучшим лекарством от любых душевных ран. Я неслась по извилистым, заросшим мхом тропинкам парка, уклоняясь от низких, влажных веток деревьев с чисто кошачьей, сверхъестественной ловкостью. Ледяной ветер хлестал по лицу, выбивая из головы последние крупицы глупых человеческих мыслей о серебряных волосах, гипнотическом взгляде и невыполненных ночных обещаниях.

​— Рациональный, сухой сухарь, — зло бормотала я себе под нос, на одном дыхании перепрыгивая через массивный поваленный ствол старого ясеня. — «Светский этикет заканчивается в полночь»... Тьфу! Идиотский, дешевый пафос для наивных дурочек!

​Я сделала огромный, изматывающий круг вокруг боевых тренировочных полигонов, огненной стрелой пронеслась мимо закрытых стеклянных теплиц факультета ботаники и, наконец, тяжело дыша, выбежала к старому, заброшенному фонтану на самой окраине академического парка. Здесь, у вековых стен, туман был особенно густым, а тишина стояла почти оглушающая, мертвая.

​Я резко остановилась, с трудом переводя дух, и устало оперлась руками о влажный, скользкий от времени и поросший зеленым мхом каменный бортик фонтана. Мои желтые кошачьи глаза медленно, неохотно возвращались в привычное человеческое состояние, а острые когти втянулись обратно под кожу. Физическая усталость наконец сделала свое благое дело: дикий зверь внутри немного успокоился и удовлетворенно свернулся клубочком под ребрами.

​— Выплеснула свою дурную энергию, пушистая аномалия? — негромко, вслух спросила я саму себя.

​Я зачерпнула полной ладонью ледяную, чистую воду из чаши фонтана и с наслаждением умыла разгоряченное, пылающее лицо.

​— Вот и умница. А великий господин ректор пусть катится к черту вместе со своими эльфийскими послами и министрами. У нас тяжелая зимняя сессия на носу, нам совершенно не до его дурацких интриг.

​Я медленно выпрямилась, небрежно стряхивая крупные капли ледяной воды с ресниц, и уже собиралась развернуться, чтобы быстрыми шагами пойти обратно в теплое общежитие, как вдруг мой сверхчувствительный слух уловил едва заметный звук, от которого сердце мгновенно пропустило болезненный удар.

​Едва слышный, короткийхрустсухой ветки позади.

​И в ту же секунду сквозь чистый аромат сырой листвы пробился знакомый, концентрированный, ни с чем не сравнимый запах грозового озона.

​Из молочно-белого, плотного тумана, буквально в десяти шагах от моего укрытия, медленно, словно призрак, начала проступать высокая, монументальная мужская фигура.

​На нем сегодня не было того роскошного парадного камзола с серебряным шитьем. Элиас Вернер был одет в простую, явно не уставную черную куртку из плотной кожи. Ее высокий, поднятый воротник полностью скрывал шею, а длинные серебряные волосы были влажными от тяжелой утренней росы и тумана. Он остановился в нескольких шагах от меня, непринужденно заложив руки в карманы куртки, и его холодные серые глаза безошибочно, в упор нашли меня в этой густой серой мгле.

​— Ты абсолютно права, Рокс. У тебя действительно сессия на носу, — его низкий, вибрирующий бас буквально разрезал утреннюю тишину парка, заставляя сырой воздух вокруг нас мелко, ощутимо завибрировать. — Но, кажется, вчера на балу я совершенно забыл уточнить, что наши индивидуальные занятия могут успешно проходить не только в стенах моего рабочего кабинета.

​Он сделал один медленный, уверенный шаг ко мне, и в эту секунду я отчетливо поняла: он не испугался вахтерш ночью. Он вообще ничего не боялся в этой жизни. Он просто хладнокровно перенес шахматную партию на другое, совершенно непредсказуемое поле, чтобы снова застать меня врасплох и полностью дезориентировать.

​Я замерла, но лишь на одну короткую секунду. Всё то жгучее чувство разочарования, которое ядовитыми каплями копилось во мне всю эту бесконечную ночь, и утренняя глухая злость внезапно слились внутри в один мощный, обжигающий и неуправляемый коктейль.

​Хватит.

​С меня навеки хватит этих трусливых кошачьих повадок, вечных недомолвок, намеков и этого удушающего, вечного страха разоблачения. Мне до смерти надоело дергаться от каждого шороха в коридоре и чувствовать себя жалкой, затравленной мышью под тяжелой лапой сытого, ленивого кота.

​Я медленно, с достоинством выпрямилась во весь рост, упрямо скрестив руки на груди, и посмотрела прямо в его серебряные глаза. В моем взгляде больше не было ни капли девичьего кокетства. Никакого азартного, заигрывающего блеска перевертыша. Только чистая, глубокая усталость и непоколебимая гордость дикого, свободного зверя, загнанного в угол.

​— Знаете что, магистр Вернер? — мой собственный голос прозвучал на удивление твердо, звонко и отчетливо в этой сырой тишине туманного парка. — С меня хватит. Мне до смерти надоели все эти ваши извращенные игры.

​Элиас резко остановился, слегка, с интересом приподняв одну идеальную бровь. В его обычно непроницаемом взгляде на долю секунды мелькнуло искреннее, мимолетное удивление — он явно ожидал от меня очередной дерзкой словесной пикировки, красивого флирта или банальной попытки броситься наутек.

​— Вот как? — тихо, с опасной хрипотцой спросил он, сделав выразительную паузу.

​— Именно вот так, — я сама сделала решительный шаг навстречу ему, упрямо сокращая безопасную дистанцию, хотя абсолютно все древние инстинкты перевертыша сейчас истошно орали в голове, что нужно держаться как можно дальше от этого опасного мужчины. — В кошки-мышки, в великого охотника и его беспомощную добычу, в тайные ночные свидания и дневные завуалированные угрозы... Надоело! Вы поймали меня, признаю. Выяснили, что я рысь, раскопали, что у меня поддельный имперский патент на имя Роксаны. Поздравляю вас от всей души, вы действительно гениальный, непревзойденный менталист! Ну так дерзайте же. Сдайте меня столичной инквизиции прямо сейчас. Вызывайте конвой, пишите рапорт. Чего именно вы ждете?!

​Вернер мгновенно нахмурился, его густые брови сошлись на переносице, а мощная фигура, казалось, стала еще монументальнее и грознее в окружающем нас тумане.

​— Рокс, ты вообще своей головой понимаешь, что ты сейчас несешь? — его голос в одно мгновение стал леденяще-жестким, в нем снова отчетливо прорезались те самые безжалостные, властные нотки верховного ректора Академии. — Инквизиция не станет гладить тебя по шерстке, девочка. За незаконное обучение в высшем заведении, сокрытие звериной сути и подделку государственных бланков строгой отчетности тебя гарантированно ждет пожизненная тюрьма и принудительное, варварское выжигание всего магического резерва. Ты навсегда станешь пустой, жалкой душой.

​— Да плевать мне на это! — не выдержав, яростно выкрикнула я прямо ему в лицо, и в этот отчаянный крик вложила всю ту накопившуюся боль, дикий страх и удушающую обиду последних дней. — Пусть выжигают! Пусть сажают в свои казематы! Это в тысячу раз лучше, чем быть вашей личной, карманной дрессированной игрушкой! Лучше, чем каждую божью ночь в холодном поту ждать, придете вы сегодня выламывать мою дверь в общежитии или милостиво решите поиграть в благородство, оставив меня полной дурой! Мне абсолютно все равно, Элиас! Слышите меня?! Мне. Всё. Равно.

​Я тяжело, прерывисто дышала, глядя на него снизу вверх. Из-за предательски подступивших к самому горлу слез горькой обиды весь туман вокруг нас внезапно поплыл смазанными пятнами, но я упрямо, до боли сжала челюсти, наотрез отказываясь плакать перед этим ледяным, бесчувственным чудовищем. Если мне суждено проиграть эту войну — я проиграю ее с гордо поднятой головой.

​Вернер грозно молчал. Но воздух вокруг его массивной фигуры стремительно, пугающе нагревался — его хваленый, легендарный абсолютный лед на глазах таял под яростным напором моей искренности.

​Он медленно, с трудом вытащил руки из карманов куртки. Его широкие плечи до предела напряглись, а мускулы на мощной груди заходили ходуном под плотной кожей. Он сделал два стремительных, хищных, смазанных шага вперед, мгновенно преодолевая разделявшее нас расстояние, и мертвой, железной хваткой схватил меня за плечи. Его длинные пальцы были подобны стальным тискам, но они не причиняли мне физической боли — они просто намертво фиксировали мое тело, не давая ни единого шанса сдвинуться с места.

​— Тебе все равно?! — буквально прорычал он мне в лицо, и я впервые за всё время нашего знакомства отчетливо увидела, как в его потемневших серых глазах заплясали настоящие, неконтролируемые и пугающие искры первобытной ярости.

​Вся его безупречная, выверенная годами маска ректора академии слетела к чертям, обнажая опасного, глубоко уязвленного и разъяренного мужчину.

​— Ты действительно думаешь, глупая кошка, что я не пришел сегодня ночью к тебе в комнату, потому что развлекался на балу или испугался?! Думаешь, мне доставляет колоссальное удовольствие видеть, как ты трясешься от страха и бегаешь от меня по утреннему парку?!

​Он слегка, с силой встряхнул меня за плечи, заставляя смотреть только на него и не сметь отводить взгляд. Из-под расстегнутого воротника его кожаной куртки на меня пахнуло не просто озоном, а настоящей, осязаемой и смертоносной грозой.

​— Я всю эту чертову ночь провел в Главном Министерстве Магии, Рокси! — рявкнул он мне прямо в губы, и его длинные серебряные волосы растрепались от внезапно поднявшегося порыва ветра. — Лично, зубами отбивал твое фальшивое личное дело у столичных высших инквизиторов, которые еще вчера вечером прислали экстренный, секретный запрос на полную проверку документов всего твоего курса! Я полночи собственноручно подделывал твои магические отпечатки и ауру в центральном закрытом архиве империи, чтобы тебя, дуру, не арестовали прямо посреди бального зала на глазах у всей академии! А ты стоишь здесь предо мной и смеешь говорить, что тебе на всё плевать?!

​Я намертво замерла, в ужасе приоткрыв рот от полнейшего, оглушающего и сокрушительного шока. Вся моя утренняя злость и обида мгновенно испарились, уступив место звенящей, зловещей пустоте в голове.

​— Вы... что? — едва слышно, испуганным шепотом промолвила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.