​Тишина, повисшая между нами, стала настолько плотной и вязкой, что казалась почти осязаемой. Ее можно было резать ножом. Я замерла, едва дыша, отчаянно ожидая, что он продолжит. Что объяснит свои слова, накричит снова, встряхнет меня за плечи — даст мне хотя бы жалкую секунду, чтобы мой неповоротливый человеческий разум смог осознать невозможный факт: ледяной ректор Академии Огня, гордость короны, только что хладнокровно совершил тягчайшее государственное преступление ради какой-то поддельной провинциальной адептки.

​Но Элиас не стал повторять.

​Грозовая, бешеная буря, только что бушевавшая в его потемневших серых глазах, внезапно, по щелчку невидимого тумблера погасла, мгновенно подернувшись непроницаемой, мертвой и глухой коркой абсолютного льда. Он медленно, почти брезгливо разжал свои длинные пальцы, выпуская мои подрагивающие плечи. И от этого простого жеста, внезапно лишенного всякой страсти, собственничества и даже злости, мне вдруг стало по-настоящему, до одури страшно.

​— Я искренне думал, что под маской нелепой провинциальной студентки скрывается умный, тонкий и гордый хищник, — его вибрирующий голос звучал пугающе ровно, без малейших, даже микроскопических эмоций. — Но ты просто глупая, истеричная девчонка, Рокс. Маленькая, испуганная девчонка, которой гораздо проще самой добровольно запрыгнуть в инквизиторскую клетку, чем довериться кому-то другому.

​Он сделал один медленный, выверенный шаг назад, и густой утренний туман тут же жадно, словно живой, лизнул носки его высоких кожаных ботинок.

​— Я разочарован в тебе.

​Вернер круто развернулся на каблуках и, больше не сказав ни единого слова, ни разу не оглянувшись через плечо, зашагал прочь по мокрой аллее. Его широкая, монументальная спина в черной куртке через несколько секунд полностью, без остатка растворилась в молочно-белой мгле, унося с собой будоражащий, пьянящий запах грозы и озона.

​Я осталась стоять у старого, поросшего скользким мхом фонтана, чувствуя, как безжалостный утренний холод пробирается сквозь толстую вязку свитера прямо к костям. Воздух вокруг снова пах исключительно обыденностью: сырой землей, гниющими корнями и прелыми осенними листьями. Озон исчез, словно его никогда и не было.

​Моя внутренняя дикая рысь тихо, надрывно и жалобно заскулила, сворачиваясь в тугой, болезненный комок где-то под самыми ребрами.

​Я только что собственными руками, в приступе слепой гордыни оттолкнула от себя неистовый, обжигающий, но спасительный огонь. Мужчину, который, как оказалось, не играл со мной в садистские кошки-мышки, а молча, рискуя всем, защищал мою шкуру именно там, где я даже не подозревала о нависшей смертельной опасности.

​Я судорожно обхватила себя руками за плечи — точно в тех местах, где минуту назад клеймили кожу его горячие пальцы, — и заставила себя сделать глубокий, рваный вдох.

​«Так будет лучше», — упрямо, сквозь подступающие слезы сказала я себе, немигающим взглядом глядя в ту серую пустоту, куда навсегда ушел Элиас.

​Да, это чертовски больно. Да, внутри всё переворачивалось и кровоточило от горького осознания собственной непроглядной глупости и черной несправедливости. Но разве я, дикий перевертыш, могла поступить иначе?

​Гораздо лучше отрубить эту гниющую конечность одним махом прямо сейчас, стоя в этом ледяном туманном парке. Лучше поставить жирную, холодную, кровоточащую точку, чем продолжать эту выматывающую, разрушительную для психики игру. Иначе я бы просто сошла с ума.

​Я смертельно устала бегать от него по гулким коридорам академии, предательски вспыхивать румянцем от каждого случайного, брошенного поверх голов взгляда, задыхаться от близости его огромного тела на матах. Устала до изнеможения изводить себя бессонными ночами, прислушиваясь к каждому шороху за дверью общежития, мучительно разрываясь между животным страхом и постыдным, тайным, сжигающим желанием, чтобы эта дверь наконец распахнулась.

​Он спас меня от инквизиции — и за этот бесценный дар я буду в долгу перед ним до конца своих дней. Но его железобетонная защита всё равно означала золотую клетку. Просто вместо ржавых стальных прутьев казематов Министерства Магии это были бы его сильные руки, его диктаторские правила и его абсолютный, тотальный контроль над моей свободной волей. А дикая кошка физически не может жить в полном подчинении, даже если могущественный хозяин кормит её с рук отборным мясом и ежесекундно рискует ради неё своей блестящей карьерой.

​Я тяжело развернулась, словно на плечи рухнула гранитная плита, и медленно, волоча ноги, побрела обратно к женскому общежитию. Густой туман оседал на моих ресницах мелкими, колючими ледяными каплями, которые подозрительно напоминали горькие слезы.

​Теперь я абсолютно свободна. Столичные инквизиторы не придут по мою душу, ректор больше никогда не вызовет меня на пугающие «индивидуальные занятия», и я смогу тихо, спокойно сдать эту проклятую первую сессию, оставаясь невидимой, серой тенью на самой задней парте. Моя тайна в полной безопасности. Я получила абсолютно всё, чего так отчаянно, с пеной у рта добивалась.

​Только почему-то эта хваленая, отвоеванная свобода прямо сейчас ощущалась на шее как тяжелый, удушливый железный ошейник с шипами внутрь, а сердце в грудной клетке билось так глухо и редко, словно уже превратилось в горстку холодного, мертвого пепла.

​Вязаный коврик у хлипкой двери нашей комнаты встретил меня привычным, уютным бытовым теплом, но внутри, под кожей, я чувствовала себя так, словно меня нагишом заперли в промышленном леднике.

​Я тихо, на цыпочках прикрыла за собой дверь, стараясь не скрипеть петлями, но Марго уже давно не спала. Она сидела на своей узкой кровати, напряженно обхватив колени руками и накинув на плечи одеяло. Стоило мне только переступить порог, как подруга испуганно вскинула всклокоченную рыжую голову.

​— Рокси?! О боги милосердные, на тебе же лица нет! Ты белая как мел и вся дрожишь. Что случилось? Он... он всё-таки пришел ночью и ты пряталась?!

​Я молча, негнущимися пальцами стянула тяжелый, влажный от паркового тумана плащ, не глядя повесила его на железный крючок и устало, как глубокая старуха, опустилась на свою кровать, отчаянно зарываясь холодными пальцами в растрепанные волосы.

​— Нет, Марго. Он не пришел ночью. Я встретила его только что. Случайно. В заброшенном парке у фонтана.

— И что?! — Марго уже вскочила на ноги, ее глаза расширились от паники, и она, казалось, была готова прямо сейчас начать паковать наши чемоданы. — Он угрожал тебе? Вызвал инквизиторов? Сказал собирать вещи?!

​— Нет, — я с невероятным трудом сглотнула жесткий, колючий ком, вставший в пересохшем горле. — Он всю эту ночь безвылазно был в Центральном Министерстве Магии. Своими собственными руками, в обход всех законов империи, переписывал мои архивные данные и виртуозно подделывал магические отпечатки в базе, чтобы меня не накрыла внезапная столичная проверка. Он спасал меня, Марго. Рисковал всем, что у него есть. Пока я тут, в безопасности, исходила ядовитой злостью и придумывала детские планы мести.

​Маленькая комната мгновенно погрузилась в такую оглушительную, мертвую тишину, что стало кристально ясно слышно, как за тонким стеклом окна монотонно капает тяжелая роса с медного карниза. Марго медленно, словно у нее подкосились ноги, опустилась обратно на смятый матрас. Ее светлые рыжие брови взлетели едва ли не к самой линии роста волос.

​— О великое, первородное пламя… — потрясенно прошептала она, прикрывая приоткрытый рот бледной ладонью. — Верховный ректор Академии Огня. Добровольно пошел на должностной подлог и государственную измену. Ради первокурсницы? Рокси, ты хоть понимаешь... это же… это далеко не просто мужская симпатия или желание затащить в постель. Это чистое, кристальное безумие. И... и что ты ему на это сказала?

​— Сказала, что мне до смерти надоели его игры. И чтобы он немедленно сдал меня инквизиции, потому что мне на всё плевать, — я с силой закрыла лицо ладонями, чувствуя, как под холодными пальцами горит от стыда кожа. — Он взбесился. А потом просто остыл. Сказал, что глубоко разочарован во мне, повернулся спиной и ушел в туман. Всё, Марго. Наша игра официально окончена. Занавес опущен, спектакль закрыт.

​Подруга очень долго, испытующе молчала, переваривая эту колоссальную информацию, а потом тихо, совершенно без своего привычного, колючего сарказма, произнесла:

​— Знаешь… Ты ведь в итоге получила именно то, чего так страстно хотела. Свободу. Железобетонную безопасность. Теперь ты просто адептка Рокс, одна из сотен. Без страшных ночных допросов, без двусмысленных, пугающих намеков и без угрозы разоблачения. Ты в домике. Радуйся, Рокси.

​Я честно, изо всех оставшихся сил попыталась выдавить из себя облегченную улыбку, но получилось настолько паршиво и жалко, что я поспешно отвернулась к стене.

​Весь остаток этого бесконечного дня превратился для меня в изощренную, китайскую пытку удушающей обыденностью. Серая, липкая учебная рутина, от которой я еще вчера так отчаянно, с адреналином в крови пыталась сбежать, теперь поглотила меня целиком, с головой.

​На сдвоенной лекции по боевой потоковой магии суровый магистр Торн долго и красочно, приводя в пример схемы, хвалил мою вчерашнюю «гениальную демонстрацию нестандартного мышления» на полигоне. Но я едва ли слышала хотя бы половину его хвалебных слов, тупо и бессмысленно уставившись в пустые строки конспекта. Моя внутренняя кошка, мой дикий зверь, наглухо забилась в самый темный, дальний угол подсознания и категорически отказывалась выходить, словно смертельно обидевшись на весь белый свет, и на меня — в самую первую очередь.

​Но самое страшное, самое разрушительное испытание произошло сразу после обеда, когда абсолютно весь наш первый курс принудительно согнали в Большой амфитеатр на экстренное общее собрание по поводу предстоящей, пугающей промежуточной аттестации.

​Огромный, уходящий ярусами вверх зал гудел голосами сотен студентов, как потревоженный осиный улей, ровно до тех пор, пока на высокую дубовую кафедру не поднялся ректор.

​Элиас Вернер выглядел безупречно — впрочем, как и всегда. Строгий, идеально скроенный черный сюртук, белоснежная сорочка, безукоризненно уложенные тяжелые серебряные волосы, стянутые на затылке темной лентой. И ни одной, даже самой крошечной лишней эмоции на точеном, бледном лице аристократа.

​Тот разъяренный, живой мужчина, который всего несколько часов назад, тяжело дыша, до синяков сжимал мои плечи в сыром парке и кричал мне в лицо от безысходной злости, исчез. Растворился. Перед нами на возвышении снова возвышался неприступный, пугающий Ледяной Король.

​Я сидела на третьем ряду, зажатая между сокурсниками, прямо напротив центральной кафедры. Мое сердце предательски, болезненно замерло в груди, когда его холодный, тяжелый свинцовый взгляд начал медленно, методично сканировать ряды притихших студентов.

​«Посмотри на меня,— отчаянно, до боли в прикушенной губе взмолилась какая-то ужасно глупая, слабая и зависимая часть моего существа. —Пожалуйста, просто посмотри. Разозлись, презрительно нахмурься, прожги меня взглядом, сделай хоть что-нибудь!»

​Его сканирующий взгляд плавно скользнул по моему ряду. Мазнул по рыжей макушке Марго, бесстрастно, словно полируя лед, перетек на мое напряженное лицо… и не сбившись с ритма, двинулся дальше, не задержавшись на мне ни на одну ничтожную долю секунды.

​Его зрачки даже не дрогнули. Ни один мускул на лице не выдал узнавания.

​Для магистра Элиаса Вернера меня больше не существовало в природе. Я в одно мгновение стала такой же безликой, серой и неинтересной частью студенческой массы, как и сотни других, сидящих рядом первокурсников.

​По моему позвоночнику, пробивая свитер, пробежал настоящий арктический холод. По суровым канонам светского этикета, который мы так усердно и с таким жаром обсуждали с ним вчера во время танца, это был самый жестокий, самый изощренный удар под дых.

​Игнорирование.

Абсолютное, математически выверенное и смертоносное.

​— Итак, адепты, — его низкий, ровный, усиленный магией акустики голос разнесся по сводам амфитеатра, заставляя абсолютно всех вжать головы в плечи. — Первая зимняя сессия начнется ровно через три дня. Предупреждаю сразу: никаких поблажек не будет никому, вне зависимости от вашего статуса и талантов. Особое внимание настоятельно советую обратить на жесткий контроль эмоциональных всплесков. Стихия Огня, как известно, не прощает слабости, истерик и хаоса в мыслях.

​Каждое его идеально произнесенное слово, каждый слог казался мне звонкой, личной пощечиной. Он обращался ко всему залу, но бил прицельно, без промаха, точно в мое кровоточащее сердце.

​Когда короткое, сухое собрание наконец закончилось, оглушенные студенты с облегчением ломанулись к высоким выходам, бурно и нервно обсуждая озвученные жесткие критерии экзаменов. Я поднималась с деревянной скамьи медленно, неуклюже, словно мои ноги по колено налились тяжелым, остывающим свинцом.

​— Рокси, ты идешь на травологию? — тихо, с огромным сочувствием спросила Марго, заглядывая мне в потухшие глаза.

— Иди, Марго, я догоню. Кажется, уронила стилос под парту, — глухо солгала я, делая вид, что шарю рукой под сиденьем.

​Я, затаив дыхание, дождалась, пока огромный амфитеатр почти полностью опустеет. Вернер всё еще стоял у кафедры внизу, методично, лист за листом собирая свои записи в дорогую кожаную папку. Нас осталось всего двое в этом гигантском, гулком помещении. Я сделала нерешительный, деревянный шаг к центральному проходу, глупо надеясь… сама не зная на что.

​Может, на то, что он всё-таки окликнет меня? Задержит после лекции?

​Ректор сухо щелкнул металлической застежкой, взял папку в левую руку и чеканным шагом пошел к боковому выходу для преподавателей. Его маршрут пролегал в полуметре от того места, где застыла я. Когда он поравнялся со мной, я отчетливо, до головокружения уловила тот самый едва заметный, ускользающий шлейф его личного парфюма с терпкими, горьковатыми нотками озона.

​Элиас даже не повернул головы в мою сторону. Не сбил шаг.

​Он прошел мимо, словно я была не более чем клубком прозрачного, пустого воздуха, и тяжелая, обитая кожей дубовая дверь закрылась за его широкой спиной с глухим, окончательным и бесповоротным стуком.

​Я осталась стоять совершенно одна в огромном, пустом зале. Все мосты между нами были сожжены дотла, серый пепел окончательно остыл, и теперь мне, свободной птице, предстояло как-то научиться дышать и выживать в этой идеальной, абсолютно безопасной и совершенно ледяной пустоте.