Сергей вытер пот со лба. На склоне и внизу горело, дым поднимался столбом, застилая небо. Он обвёл взглядом крышу — расчёты уже перезаряжали камнемёты, а когда посмотрел вниз, заметил лошадей. Три, нет, четыре штуки. Зажатые огнем, они жались к самому обрыву. Их всадники либо сгорели, либо бежали пешком, и теперь кони стояли, не рискуя пройти через огонь.

Внизу, у восточного входа, уже тоже заметили. Несколько мужиков побежали вниз по тропе. Сергей даже не дёрнулся. Его опыт общения с четырёхногим транспортом ограничивался недолгими поездками в училище, где он почти не ехал, а брёл, ведя лошадь под уздцы. И это были нормальные, цивилизованные кони — учебные, флегматичные, привыкшие к человеку. Чего ждать от злых степных лошадок, которые только что видели огненный ад и потеряли хозяев, он не знал. Поэтому остался наверху, наблюдая.

Среди мужиков выделялись трое. Спустившись вниз, они не ломились сломя голову, а подходили медленно, не делая резких движений. Один что-то говорил — Сергей не слышал за общим шумом. Второй обходил лошадей сбоку, разматывая на ходу моток толстой верёвки. Третий шёл следом, держа в руках какую-то тряпку.

Испугавшись еще сильнее, кони отошли дальше, туда где с крыши обзора уже не было, и продолжение Сергей не видел, но когда минут через десять он снова подошел к парапету, все четыре лошадки стояли у подъема стреноженные.

Первая конница?

Отвлёкшись от лошадей, Сергей снова поднёс к глазам бинокль и развернул его в сторону лагеря печенегов. Там царила паника. Всадники, уцелевшие в атаке, унеслись прочь, обогнув лагерь стороной. Пешие бежали к шатрам, где уже во всю запрягали телеги на больших деревянных колёсах.

Сергей опустил бинокль и подошёл к генералу. Максимов стоял у парапета, задумчиво глядя в степь.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться.

— Ну… — повернулся генерал.

— Пока у них паника, самый момент ударить в спину.

Генерал вынул трубку изо рта, посмотрел на Сергея долгим взглядом.

— Зачем?

Сергей открыл рот, но Максимов уже отвернулся.

— Ты мне скажи, Николаев, — зачем? Тратить драгоценный боезапас на кочевников, которые и так уходят? Ради чего? Чтобы ещё десяток положить? У нас каждый патрон на счету, каждая ракета. А рубиться с ними на мечах — ты сам кого выставишь? Себя и своих бугаёв?

Сергей молчал. Возразить было нечего. Махать мечом или палицей это совсем не то что из карабина палить. Сам он уже мог кое-что, парни его тоже наловчились, но основная масса девятиэтажников в лучшем случае немного освоила стрельбу из лука, да и то по неподвижным мишеням. Преследовать кого бы то ни было таким составом, занятие не самое благодарное.

Генерал махнул рукой в сторону склона.

— Иди лучше трофеи посмотри. Может, что путное попадётся.

Сергей кивнул и направился вниз. Колян, как всегда, увязался следом.

Поле боя ещё дымилось. Огонь потух не везде, но основная масса уже прогорела. Трава под ногами хрустела, превратившись в чёрную спекшуюся корку.

Погибших было не так много, как показалось сначала. Человек двадцать, может, чуть больше. Меньше десяти процентов от общего числа. Основная масса успела уйти, остались те, кому не повезло: затоптанные своими же, задохнувшиеся в дыму или сгоревшие заживо. Они лежали в неестественных позах — скрюченные, с поджатыми ногами, странно вывернутыми руками.

Сергей шёл, переворачивая тела носком сапога. Рядом плёлся Колян, брезгливо зажимая нос.

— Бля, — сказал он глухо, — ну и вонища. Как на скотобойне.

— Ты был на скотобойне?

— Нет, но пахнет, наверное, так же.

Колян вдруг остановился, потёр переносицу.

— Слушай, Серый. Я тут подумал. Они ж не столько огня испугались, сколько петард. Ты заметил? Когда зажигалки упали, они ещё как-то держались. А когда петарды рванули — всё, побежали.

Сергей присел на корточки у одного из «погорельцев». Тело лежало лицом вниз, на спине чернела обугленная дыра — видимо, масляная смесь прожгла.

— И что? — спросил он, не оборачиваясь.

Колян подошёл ближе, понизил голос, будто их кто-то мог подслушать.

— Если где-нибудь под обрывом, рядом с подъёмами, колонки спрятать.

Сергей поднял голову.

— Колонки? Какие колонки?

— Ну эти, музыкальные. У меня на балконе пара штук стоит, я их вместо табуретов использую. Старые, ещё отцовские, но мощные, с усилителем. Может, работают до сих пор. Если их подключить к генератору и врубить что-нибудь… ну, тяжёлое. Или просто вой пострашнее. Представляешь: ночь, тишина, они такие крадутся, думают всё в ажуре, а тут из-под земли — грохот, визг, крики. Петарды рвутся, дым валит, музыка орёт. У них же крыша поедет.

Сергей выпрямился, отряхнул ладони. Мысль была здравая. Он представил себе картину: тёмная степь, враг подходит к утесу, и вдруг из-под обрыва начинает реветь нечто невообразимое — низкий, утробный гул, пронзительный визг, грохот, от которого вибрирует земля. Добавить цветомузыку, прожектора, ни один местный такого не выдержит.

— Надо будет попробовать, — сказал он наконец.

Трофеев почти не было. То есть назвать трофеем кривой ножик с обгоревшей рукоятью или полусгоревший лук, с которого свисали лохмотья тетивы, Сергей не мог. Он ходил между телами, но всерьёз не обыскивал — брезговал. Да и не было на них ничего ценного.

Один из «погорельцев» вдруг застонал. Сергей остановился, подошёл ближе. Мужик лежал на боку, поджав ноги, и тихо, на выдохе, подвывал. Голова его была вся в крови, и с правой стороны, над виском, темнела глубокая вмятина. То ли лошадь наступила в давке, то ли сам так неудачно упал на камень. Глаза его были открыты, но смотрели в никуда.

Сергей постоял над ним секунду. Добивать не стал. Помогать — тем более. Смысла не видел.

— Живой? — спросил Колян, подходя сзади.

— Почти нет.

Они двинулись дальше. Чуть поодаль, у самой тропы, Сергей нашёл пару сабель. Эти уцелели — лежали в стороне от огня, видимо их обронили в панике. Клинки были кривые, с простыми деревянными рукоятями, без украшений, но выглядели серьезно.

Рядом валялся почти целый лук. Сергей поднял его, осмотрел. Тетиву заменить — и можно стрелять.

Колян тем временем выволок из-под обгоревшего трупа три колчана, полные стрел. Кожа на колчанах обуглилась, но стрелы внутри почти не пострадали — только оперение кое-где подпалилось. Он вытряхнул одну, повертел в пальцах.

Стрела была необычная, сантиметров шестьдесят длиной, с прямым, тщательно выструганным древком из тёмного дерева, явно пропитанная чем-то тёмным для крепости. Наконечник — трёхгранный, металлический, с глубокими зазубринами у основания, туго насаженный на древко и для верности обмотанный тонкой полоской сыромятной кожи. Оперение — четыре пера, подрезанных наискось, примотанных сухожильной нитью.

Колян провёл пальцем по наконечнику, попробовал остриё ногтем. Зазубрины были сделаны так, что стрелу можно вытащить из раны, только разорвав плоть.

Он протянул стрелу Сергею.

— Смотри.

Сергей взял, повертел, оценил баланс.

— Круто, — кивнул он, отдавая должное качеству изготовления.

В итоге они собрали всё, что нашли: две сабли, лук, три колчана с необычными стрелами и нож в простых деревянных ножнах. Не бог весть что, но ничего другого при кочевниках не было. Сергей закинул сабли на плечо, Колян подхватил колчаны, и они двинулись обратно — вверх по склону, к дому. Тропа была крутой, и Сергей на подъёме окончательно выдохся. В штаб докладывать не пошёл — не было сил. Просто махнул генералу рукой, и побрёл к себе.

Вернувшись в квартиру, Сергей стянул кольчугу, бросил её на пол у двери и рухнул на диван. Хотел просто прилечь на пять минут — дать ногам отдохнуть, — но не заметил, как провалился в темноту. Сказалось напряжение последних суток: ночное дежурство, утренний бой, возня с трупами и трофеями. Организм взял своё.

Проснулся он от странного ощущения, словно у него снова не было ноги. Он не чувствовал её почти так же как тогда, три года назад, когда очнулся в госпитале и понял, что теперь инвалид. Сергей дёрнулся, рванул рукой к бедру — и выдохнул. Нога оказалась на месте. Просто отлежал в неудобной позе, вот она и онемела зараза. Он сел, растёр конечность, подождал, пока вернутся мурашки. Успокоившись, посмотрел в окно. Там уже темнело. Значит, продрых он долго, часов восемь, не меньше. Скоро снова на дежурство.

Дежурить он любил. Ночью на крыше хорошо думалось — ветер, звёзды, море, никакой суеты. В квартире думалось хуже. Здесь ничего не поменялось с момента переноса, и если не смотреть в окно и не замечать отсутствия электричества и воды, можно было представить, что находишься где-то там, в старой жизни.

Поднявшись, он подошел к окну, и закурил, глядя на море. Понимал, что дальше будет сложнее. Сейчас у них ещё есть кое-какие инструменты, есть генераторы, есть топливо — солярка и бензин в баках автомобилей, оставшихся на газоне под домом. Есть сварочный аппарат, и не один, несколько болгарок, дрели, шуруповерты, даже небольшой токарный станок, который кто-то держал на балконе. Всё это пока работало. Но надолго ли?

Он знал, что работа идёт в разных направлениях. Девятиэтажники — так называл Сергей всех кто жил здесь, колдовали над порохом. Пытались приспособить генераторы с машин на ветряки, строили какую-то странную печь, что-то для плавки металла, ковырялись на огороде, высаживая в здешнюю почву выведенные в далеком будущем сорта культурных растений.

И всё равно Сергей понимал: как бы они ни старались, когда-нибудь наступит конец. Ведь каждая железяка, каждый инструмент, каждая деталь, принесённая из двадцать первого века, была конечным ресурсом. Они могли растянуть его на годы, может даже на десятилетия, но все равно, когда-нибудь всему придет конец. Да, генерал говорил что их миссия подтолкнуть славян в развитии технического процесса, дать им знания, научить тому что никто здесь еще не умеет. Но верилось в это слабо. Он видел собственными глазами как упали на землю закрыв головы руками стоящие в обороне рыбаки, просто от одного звука рвущихся петард. Как их учить? Как объяснить очевидные для современного человека вещи? Земля круглая, солнце — звезда, первый закон Ньютона. Как?

А еще Анна намекала ему о ребёнке. Пока так, гипотетически: «Если у нас будет сын, бла-бла-бла-бла…». Но он был против. Он не знал, что будет дальше, и не хотел своему сыну или дочери такой неопределенной судьбы.

В дверь постучали. Сергей, открыл не спрашивая, на пороге стоял Колян.

— Курить есть? — с ходу выпалил он.

Сергей кивнул, мотнул головой в сторону кухни — проходи. Колян протопал, уселся на табурет. Сергей достал пачку, вытряхнул сигарету, протянул Коляну. Тот прикурил, затянулся, расплылся в улыбке.

— Ты пока дрых, у меня чуть уши в трубочку не свернулись.

Сигарет оставалось мало. Сергей уже экономил, растягивал как мог, и с ужасом представлял тот момент, когда заначка опустеет окончательно. Они мечтали о табаке, но после консультации с умными людьми выяснилось что ждать придётся долго. Год, или около того. Сначала вырастить, потом сушить как-то по-особенному, потом ферментировать, потом ещё что-то, Сергей не запомнил. Главное было другое: здесь, в этой части планеты, табака не было вообще. Ни дикого, ни культурного. То есть купить или обменять на свои «сокровища» — невозможно. Оставалось тянуть то, что есть. И ещё Колян постоянно клянчил.

— Ты в курсе, что генерал совещание проводил? — спросил Колян, выпуская дым в форточку.

— Нет. Откуда? И что там было?

Колян затянулся ещё раз, почесал затылок.

— Думали, что дальше делать. Какую ещё приспособу придумать, чтобы летала подальше и убивала побольше.

— И что, придумали?

— Не-а. — Колян мотнул головой. — Я им про колонки сказал, генерал одобрил. Идея, говорит, хорошая, будем пробовать.

Сергей кивнул, затягиваясь.

— А ещё, — Колян вдруг оживился, — один мужик из умников предложил мультики на стене показывать.

Сергей поднял бровь.

— Мультики?

— Ну да. Типа диафильмов. У кого-то аппарат есть, старый, советский ещё. И слайды со всякими джиннами-алладинами. Ну, знаешь, лампы, ковры-самолёты, чудища с рогами. Говорит, если такое местным ночью показать, неожиданно, да ещё звук пустить — у них недержание случится, и каюк.

Сергей представил картину: тёмная степь, печенежские разъезды крадутся к утёсу, и вдруг на стене девятиэтажки, а со стороны покажется что просто в воздухе, вспыхивает огромный, в полдома, огненный джинн, вылезающий из лампы. Из колонок в это время ор, визги, грохот. Местные, никогда не видевшие ни кино, ни даже рисованных картинок в книге, решат, что на них смотрит сам дьявол.

— Тут проектор был бы эффективнее, или хотя бы киноаппарат. Чтобы двигалось, кривлялось там. Ты «Человек с бульвара Капуцинов смотрел»?

Колян наморщил лоб.

— Неа.

— Тогда не поймешь. — махнул рукой Сергей, затянулся, выпустил дым в форточку и невольно усмехнулся, вспомнив старый фильм.

— Там, в этом фильме, ковбои впервые видят кино. Поезд на экране едет прямо на них, и они, здоровенные мужики с револьверами, начинают палить в экран. Лупят изо всех стволов, пока не понимают, что это просто картинка.

Колян хмыкнул.

— И что?

— А то, что это был девятнадцатый век. У них уже револьверы, паровозы, телеграф. А они всё равно стреляли в экран. Теперь представь, что будет с печенегами, когда они увидят джинна, вылезающего из лампы. Для них это будет похлеще врат ада.

Колян задумался, почёсывая щетину.

— Ну да. Решат, что конец света.

— Именно. Так что колонки и диафильмы — это не просто баловство, это оружие. Которое, может, даже посильнее камнемётов с ракетами выйдет.

Колян кивнул, затянулся в последний раз и затушил окурок. Потом вдруг оживился.

— Слышь, Серый, а у нас на огороде первый огурец сорвали. Бабы говорят скоро пойдут вдосталь. Помидоры тоже зацветают. Кабачки уже вовсю прут.

Сергей одобрительно покачал головой. Рыба ему порядком надоела. Мяса добывали мало — патроны берегли, охотились в основном силками да луками, но такая охота была не очень продуктивной. Зайца поймать — удача, утку подбить — праздник. Рыбы зато было навалом: жареная, варёная, солёная, вяленая — ешь не хочу. Но от одного рыбьего запаха его уже подташнивало.

Хлеб тоже перепадал иногда, но муку нормальную экономили. Печь-то была, топили её каждый день, но из купленного зерна не мололи — мельницу какую-то мастрячили, но пока не особо успешно. Зато делали из пшеницы всякие каши, и даже что-то похожее на плов — правда, без моркови. Ещё обжаривали зёрна пшеницы, потом мололи ручной кофемолкой и заваривали как кофе. Сергей пока не пробовал, но говорили, что на цикорий похоже получалось. Ну и уху с пшеницей варили — куда ж без неё.

— Значит, скоро салат будем делать, — сказал Сергей. — Огурец, помидор, масло оливковое. Как в ресторане.

— Ага. — согласился Сергей и затушил окурок. Пора было собираться на крышу.

Дежурство началось спокойно, и пока не совсем стемнело, Сергей видел, как в брошенном печенегами лагере хозяйничают мужики. Основное чем они занимались — разбирали шатры. Их снимали с каркасов, скатывали в тугие рулоны и грузили на телеги. Телег было немного, Сергей насчитал пять штук — высокие, на больших деревянных колёсах, с плетёными бортами. Не ахти какое богатство, но даже такое количество радовало. Пожалуй, из всех трофеев — самый годный. И шатры, конечно. Печенеги о страха оставили их все.

Если придут ещё рыбаки — а ждали тех от которых приходили послы, — можно будет разместить людей сразу под крышу. А палатки убрать, они ещё пригодятся.

Потом стемнело. Луна взошла поздно, и степь погрузилась во мрак. Сергей прильнул к ПНВ на карабине, осматривая окрестности.

Колян всё время что-то говорил — про колонки, про диафильмы, про то, что неплохо бы раздобыть где-нибудь бочку пива, но это он так, мечтал вслух. Дежурный расчёт камнемёта храпел, завернувшись в одеяла. Сергей не слушал. Он ушёл глубоко в себя, пытаясь представить, что же их ждёт дальше. Лёгкого и простого варианта не получалось. Куда бы он ни думал — везде проблемы. Война, ресурсы, нехватка людей. Даже если они отобьются от всех врагов, что потом? Как строить мирную жизнь? Как учить местных, если они шарахаются от обычных вроде бы звуков?

Он вспоминал своих родителей, вспоминал школу, двор, первую драку, первый поцелуй. Здесь ничего такого не будет. Местные дети с малых лет видят смерть, голод, набеги. Они вырастают и становятся такими же, как их отцы. Круг замкнут.

И вдруг ему пришла мысль.Он подумал что здесь наверняка много сирот, тех, что остались без родителей в раннем возрасте. Тех, кого никто не учит, кого просто берут в дом как лишние руки. Если забирать таких детей и учить их? Организовать что-то вроде школы. Не просто грамоте, а всему: языкам, ремёслам, военному делу, медицине. Растить их не как дикарей, а как людей будущего. А потом, после получения определённого образования, возвращать обратно в их родную стихию — пусть несут знания дальше.

Идея так понравилась ему, что он, оторвавшись от ПНВ, нашарил на парапете уголёк, валявшийся здесь после растопки костерка для поджигания фитилей, и поставил крестик на бетоне. Чтобы не забыть.

Потом снова прильнул к окуляру, обвёл взглядом тёмную степь, в которой не было ни огонька, ни движения.

Ночь прошла спокойно. Под утро он даже дреманул чуток, привалившись к вентиляционной шахте, так что на утренней тренировке был почти бодр. Иван Сергеич гонял их с деревянными мечами, Сергей отрабатывал связки, мышцы гудели, пот заливал глаза. После тренировки у костров как раз варили кофе из пшеницы — в большом железном чайнике, на всех. Сергей взял кружку, подул, отхлебнул.

И ощутил что-то вроде удивления. Напиток был не очень похож на кофе, но понравился ему больше, чем тот растворимый, что стоял у него в столе.

Отхлебывая, он смотрел на девятиэтажку, на людей, на балконы, на окна, и думал, что не все смирились. Не все осознали, куда попали и что это навсегда. Особенно те, кто и до «попадания» были здоровыми. Да, многие из них что-то делали, помогали, выходили на работы, но относились к этому как к чему-то временному, ненастоящему. Как к затянувшейся командировке, из которой рано или поздно вернут домой.

Были и те, кто вообще толком не участвовал в жизни поселения. Точных цифр Сергей не знал, но из всего количества жителей девятиэтажки процентов десять-пятнадцать всё ещё почти не выходили из квартир. Только горшок вынести, да за харчами сходить. Сидели по углам, ждали чуда. Кто-то молился, кто-то просто спал сутками, кто-то пил — у кого запасы позволяли.

Вопрос о том, чтобы перейти на систему «кто не работает — тот не ест», поднимали неоднократно, даже Степан Ильич, обычно молчавший, как-то обронил: «Дармоедов кормить — себя не уважать». Но генерал почему-то отказывал. Сергей не знал, почему Максимов так решил. Может, просто не хотел раскалывать общину, которая и так держалась на волоске. А может, понимал что-то такое, чего остальные не видели. Сергей генералу доверял. Если Максимов сказал «не время» — значит, так и есть.

Многие мечтали вернуться. Опять же, в основном из изначально здоровых. Те, кто до переноса жил обычной жизнью, цеплялись за прошлое, как за спасательный круг. Ждали, что всё это закончится, что их вернут обратно, что это просто сон, проверка, испытание. Они не могли принять, что мир сузился до размеров панельной девятиэтажки и куска степи за окном. Им нужно было верить, что есть путь назад.

Но бывшие инвалиды — и Сергей в том числе — думали иначе. Предложи им сейчас вернуть всё вспять, и они бы просто послали куда подальше. Потому что здесь у них были ноги, руки, глаза. Здесь не болела поясница, не ныло плечо, не тряслись пальцы. Здесь они снова стали людьми, а не обузой. И ради этого можно было вытерпеть всё — и печенегов, и хазар, и отсутствие нормального кофе, и даже сигарет.