Генерала он нашёл на его обычном месте — у обрыва, с трубкой. Рядом стояла Анна с неизменной тетрадью. Максимов выглядел свежим, будто и не было ночного боя. Увидев Сергея, он кивнул.

— Докладывай.

Сергей выложил трофеи на плоский камень служивший сейчас столиком. Сабли, ножи, лук. Отдельно медный кругляк. Максимов взял его, повертел.

— Анна, гляньте. Что скажете?

Анна взяла кругляк, поднесла ближе к глазам, потёрла пальцем зверя. Под слоем копоти проступили детали: оскаленная пасть, прижатые уши, длинный хвост, закрученный в петлю. Волк. Или, может, барс — но скорее волк, слишком мощные челюсти.

— Это не просто украшение, — сказала она. — Судя по качеству чеканки и по тому, что он был на груди, а не на поясе, — это знак командира. Медь с серебрением, видите?

Она провела пальцем по краю, где из-под окисла блеснул тусклый белый металл.

— Серебрение — дорогая техника. В степи такую вещь не мог носить простой воин. Только вождь или его ближний круг. А волк… — она на мгновение задумалась, — волк — это тотемное животное у многих степных племён. У печенегов, у хазар, у половцев. Он означает силу, ярость, право вести за собой. У каждого рода свой знак, своя тамга. Вот эта, — она обвела контур зверя ногтем, — судя по стилю, принадлежит кому-то из высшей знати. Видите, как хвост закручен? Это не просто украшение. Это символ власти. Такой амулет мог носить только тот, кто имел право командовать сотней и больше.

Сергей, стоявший рядом, вспомнил:

— Он висел поверх кольчуги, прямо на груди. Я ещё подумал — странно, вроде не баба, зачем ему побрякушка?

— Вот именно, — Анна подняла кругляк, показывая генералу. — Мужчины в степи не носят просто так украшений на груди. Это не побрякушка. Это знак отличия. Возможно, его вручал сам каган или князь. И то, что он оказался у нас, означает, что мы убили кого-то очень важного.

— Сотник, значит, — Максимов хмыкнул, постучал трубкой о каблук. — А сами степняки кто? Печенеги?

— Судя по шапкам, лукам и тому, что я видела днём в бинокль, — возможно, печенеги, хотя возможны и хазары, у тех и других характерная посадка в седле и форма колчанов. Но главное не это. — Анна положила кругляк обратно на камень. — Кочевники мелкими группами не ходят. Если здесь был сотник, значит, это только передовой отряд. Основная сила где-то неподалёку. Возможно, в дне пути. Возможно, ближе.

Генерал перестал улыбаться.

— Сколько?

— Трудно сказать. Печенежская или хазарская орда может насчитывать от нескольких сотен до нескольких тысяч всадников. Если они идут сюда целенаправленно, то ждать надо серьёзные силы.

Максимов затянулся, выпустил дым.

— Значит, будут ещё гости. Николаев, что думаешь?

Сергей вытер пот со лба. После ночного боя, после возни с трупами и подъёма наверх он устал, но голова работала ясно.

— Надо строить укрепления на берегу. Частокол, может быть. Или земляной вал. Если печенеги придут большой массой, рыбаки первые попадут под удар, а они даже не вооружены толком.

— Укрепления — дело хорошее, — кивнул генерал. — Но у нас каждый боец на счету, каждый мужик при деле. Где рабочую силу брать?

— Сами рыбаки и построят. Им свою шкуру спасать. А мы поможем материалом и инструментом.

— Добро, — Максимов постучал трубкой о камень. — Петрову я скажу, выделит людей на пару дней. А что с ночёвкой? Палатки эти — не ровен час, вырежут всех, пока мы тут просыпаемся.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — Сергей шагнул ближе. — На ночь надо забирать их в дом.

Генерал поднял бровь.

— В дом?

— В подвал. Места там полно, мы уже расчистили. Поставить лавки, занести воду — и пусть сидят от заката до рассвета под замком.

Максимов молчал, разглядывая трубку. Потом перевёл взгляд на Анну.

— А вы что скажете?

Анна помедлила, подбирая слова.

— Идея здравая с военной точки зрения, — сказала она. — Но есть нюанс. Мы для них — не просто соседи. Мы для них — существа иного порядка. Живём в каменной горе, мечем огонь, носим железо. Они нас боятся и почитают одновременно. Если мы пустим их в дом, они увидят наш быт. Увидят пластиковые вёдра, лампочки, линолеум, стеклопакеты. Для нас — мусор, для них — магия. Это может сработать двояко: либо испугаются до полусмерти и будут ещё послушнее, либо решат, что мы колдуны, и сбегут.

— Или что мы боги, — добавил Сергей. — А богам, как ты сама говорила, приносят жертвы и ждут чудес.

Генерал усмехнулся.

— Боги, колдуны… — он выпустил дым, глядя на море. — А ведь правда. Мы для них — как пришельцы. Инопланетяне. У меня в сортире унитаз фаянсовый, с сиденьем. Представляешь, что подумает этот Божен, если увидит? Решит, что мы на золотых тронах сидим.

Сергей невольно хмыкнул. Анна тоже улыбнулась, но тут же посерьёзнела.

— Я серьёзно. Если мы пустим их в дом, надо сделать так, чтобы они видели как можно меньше. Провести через восточный вход, сразу вниз, в подвал. Никаких прогулок по этажам. Никаких экскурсий. И обязательно — при охране. Чтобы у них не возникло соблазна что-нибудь стащить или заглянуть в открытую дверь.

— Разумно, — кивнул Максимов. — Так и сделаем.

* * *

Дни шли за днями. Сергей втянулся в ритм, который не сбивался уже никакими набегами: подъём, тренировка, работы, дежурство. Дважды за это время приходили торговцы. Первый — одинокий грек на утлом судёнышке, вёз ткани, которые никто не купил в Херсонесе. Сергей, помня наставления Анны, взял только шерсть и лён, расплатившись горстью серебра и одной алюминиевой ложкой, от которой грек едва не лишился чувств. Второй — славянский купец, тот самый Добромысл, что первым проходил мимо девятиэтажки. Он привёз мёд, воск и зерно, и Сергей, уже освоившийся с древнерусским, торговался с ним почти на равных. Расставались довольные друг другом — Добромысл увозил зеркальце и десяток стальных игл, а в кладовых девятиэтажки прибавилось мёда и зерна.

А вообще корабли проплывали часто. Три, иногда четыре в неделю. В основном торговые — славянские, греческие, пару раз хазарские. Хазары платили исправно, но держались настороженно, и Сергей отвечал им тем же. Один раз попытался пройти без платы варяжский драккар, но после предупредительного залпа камнемёта передумал и отсчитал серебро. Слухи о каменной крепости, берущей мзду за проход по реке, явно разошлись по всему побережью.

На второй неделе после визита степняков прибыли послы из ещё одной рыбацкой деревни — той, что лежала севернее, в дне пути на вёслах. Двое мужиков, загорелых до черноты, привезли корзину вяленой рыбы и просьбу: примите под руку, защиты просим, сил нет от хазар и печенегов. Сергей принял дар, сказал те же слова, что и Божену: приходите, поможем. Послы поклонились и уплыли.

Анна была при Сергее почти всё время. Когда не дежурил — она приходила. Иногда они просто сидели на кухне и говорили — о будущем, о том, как быть с князем, о языках и обычаях. Иногда молчали. Сергей ловил себя на мысли, что уже не представляет вечера без её голоса.

* * *

Степняки вернулись на двадцать первый день после первого налёта.

Сергей дежурил на крыше. Луна почти скрылась за облаками, и степь тонула во мраке. Он как раз собирался будить сменщика — веки слипались, — когда боковым зрением заметил огни.

Сначала один. Потом второй. Третий. Десятый. Через минуту их было уже не сосчитать — десятки костров разгорались в степи, немного восточнее девятиэтажки. Сергей вскинул бинокль, подкрутил резкость.

Шатры. Десятки шатров, круглых, из тёмной кошмы, с дымовыми отверстиями наверху. Между ними — костры, фигуры людей, лошади. Много. Очень много.

— Колян, — сказал он тихо. — Горн.

Колян дунул, не спрашивая. Резкий высокий звук разорвал тишину. Дом проснулся мгновенно — за эти недели люди привыкли вскакивать по тревоге раньше, чем мозг осознавал сигнал. Генерал поднялся на крышу уже через несколько минут, в бушлате поверх пижамы, но уже с трубкой.

— Докладывай.

— Там, — Сергей протянул бинокль.

Максимов смотрел долго. Потом опустил бинокль, и Сергей увидел его лицо — впервые за всё время по-настоящему озабоченное.

— Сколько их?

— Пока не считали. Но много. Сотни три, не меньше.

— Явно не купцы и не послы.

— Никак нет, — подтвердил Сергей.

Генерал снова поднёс бинокль к глазам.

— Ждут, — сказал он наконец. — То ли рассвета, то ли подкрепления, то ли просто нервы нам мотают. Ладно. Поднимем всех. Объявляй полную боевую готовность.

К утру на крыше выстроилась вся батарея. Шесть камнемётов, каждый заряженный зажигательной ракетой — их число за две недели довели до десяти, но расходовать решили только в крайнем случае. Рядом с камнемётами — пирамиды камней и связки обычных зажигалок. На позициях стояли стрелки с карабинами и луками. Женщины и дети из числа рыбаков были отведены в подвал, старухи крестились, девчонки-подростки плакали. Божен, несмотря на уговоры, остался у восточного входа с посохом в руках — сказал, старейшина должен видеть бой.

Сергей стоял на крыше, у парапета, и смотрел в бинокль. Лагерь степняков просыпался. От шатров тянулись дымки, между ними сновали фигуры, кто-то седлал коней. Он насчитал два десятка шатров, потом сбился. Три сотни всадников — это минимум.

Рядом стояла Анна. Она была бледна, но держалась ровно.

— Печенеги, — сказала она негромко. — Или хазары. В любом случае — степняки, тактика одна: наскок, обстрел из луков, отход, снова наскок. Они не умеют брать крепости, но могут взять измором.

— Измора у них не выйдет, — сказал Сергей. — У нас зерна на год.

— Они этого не знают. Но они видят палатки и хижины рыбаков. Думают, что мы — это одно большое кочевье. Если решат, что могут задавить числом, — ударят.

Генерал, стоявший у дальнего камнемёта, подозвал Дронова.

— Что с ракетами?

— Десять штук, товарищ генерал. Ещё тридцать обычных зажигалок. Камней — вдосталь.

— Добро. Без команды не палить.

Ждали до полудня. Солнце поднялось высоко, начало припекать. В кольчуге Сергей взмок, но не снимал. Его бойцы, все пятеро, плюс Колян с карабином, держались рядом. Вадим ворчал, что надоело торчать без дела, Нурлан молча точил топор, Цой сидел, привалившись к парапету, и дремал. Магомед стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на лагерь.

В полдень степняки пришли в движение. Сергей увидел, как от лагеря отделилась группа всадников — человек пятьдесят, — и направилась к девятиэтажке. Шли шагом, не быстро. Впереди на вороном коне ехал кто-то в блестящем шлеме и с круглым щитом.

— Едут, — сказал Колян.

— Вижу.

Всадники остановились метрах в трёхстах от восточного входа. Тот, что в блестящем шлеме, выехал вперёд, поднял руку и что-то прокричал — гортанное, резкое, совершенно непонятное. Потом развернул коня и поскакал вдоль строя, выкрикивая слова. Всадники заулюлюкали, засвистели, некоторые начали пускать стрелы — но те падали с недолётом, в сотне метров от дома.

— Пристреливаются, — сказал Артём, провожая стрелу взглядом.

— Или просто красуются, — ответил Сергей.

— Может, ответить? — спросил Дронов, положив руку на ворот камнемёта.

Генерал покачал головой.

— Пусть подойдут ближе, если решатся на атаку — ударим.

Степняки покрасовались ещё с полчаса, потом ускакали обратно в лагерь. Наступила тишина. Солнце клонилось к западу. Сергей понимал, что это была разведка боем — проверяли, чем ответят, насколько далеко бьют камнемёты. Камнемёты молчали, и степняки теперь знали: дистанция безопасна.

— Следующий раз подойдут ближе, — сказал Сергей.

— Или ночью, — добавил Колян. — Они же любят по темноте.

Но ночь прошла спокойно. Степняки жгли костры, горланили песни, шумели так, будто хотели, чтобы в девятиэтажке никто не спал. И многие действительно не спали. Женщины молились. Мужики на позициях вглядывались в темноту. Генерал на балконе курил трубку, и огонёк её был виден с крыши.

Сергей тоже не спал. Думал о том, что три сотни всадников — это только начало. Завтра придёт тысяча. Через месяц — десять тысяч. Степь большая, народ в ней плодовитый. А их по-прежнему хрен да маленько.

За час до рассвета его сменили. Он спустился в квартиру, скинул кольчугу, лёг на диван. Анна уже спала, закутавшись в плед. Сергей закрыл глаза и провалился в темноту.

Разбудил его грохот. Он вскинулся, схватил пистолет, ещё не понимая, где находится. Из подъезда доносились крики и топот. Сергей накинул кольчугу и побежал наверх.

А внизу творилось невообразимое. Три сотни всадников шли в атаку одновременно, развернувшись широким полумесяцем. Кони храпели, всадники орали, над головами мелькали сабли и луки. Зрелище было впечатляющее: степь дрожала под копытами, воздух звенел от криков, солнце играло на клинках. Но чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал — они не пройдут. Просто физически не смогут.

К девятиэтажке вели всего два подъёма. Оба подъёма были и крутыми, осыпающимися под ногами. По такому не то что конницей, пехотой в ряд не поднимешься. Один, максимум двое. На лошади — вообще самоубийство. Потихоньку если, то еще кое-как, а чтобы с наскока — бред. И чтобы оборонять эти подъёмы, да ещё с крыши, где у них камнемёты и стрелки, особой численности не надо. Десяток бойцов с огнестрелом сдержат все три сотни как раз плюнуть.

На что надеялись печенеги, он не понимал. Может, думали, что каменная крепость — это просто скала, и защитников в ней горстка? Может, рассчитывали взять испугом?

Всадники приближались. До восточного подъёма оставалось метров сто. Кони уже замедляли ход, задние напирали на передних, строй ломался. Кто-то из печенегов пустил стрелу — она взлетела и упала на склон, не долетев до позиций.

— Ну, поехали, — негромко сказал генерал, поднося к глазам бинокль. — Дронов, товсь!

Камнемёты скрипнули. Сергей положил карабин на парапет. Ждать оставалось недолго.

Толпа скапливалась прямо у подножия утёса, напирая, не находя выхода. Кто-то попытался на лошади заскочить на тропу, но копыта заскользили по глине, конь захрапел и шарахнулся, едва не сбросив всадника. Кто-то пускал стрелы — они взлетали, мелькали на фоне неба, но падали на склон, не долетая до позиций, или со стуком вонзались в доски частокола. Основная масса просто свистела, орала и улюлюкала, размахивая саблями, вздымая пыль. Гвалт стоял такой, что Сергей с трудом разбирал команды генерала.

Ракеты решили не использовать — экономили для крайнего случая. Вместо них Дронов зарядил камнемёты зажигалками из глиняных кувшинов. Четыре — с масляной смесью, попроще, но тоже жгучей: оливковое масло, солидол, тряпьё, пропитанное смолой. И два — с тем же составом, что и ракеты: магниевая стружка, селитра, мазут. Эти давали не просто огонь, а вспышку и разлёт горящих капель.

Дронов ждал, когда степняки собьются в кучу максимально плотно. И они сбились — задние напирали, передние топтались, не решаясь лезть на крутизну, и вся масса всадников сгрудилась на узком пятачке у начала тропы. Генерал выждал ещё несколько секунд, потом опустил руку.

— Пли!

Шесть зарядов ушли в небо одновременно. Кувшины с маслом и мазутом, каждый размером с человеческую голову, описали дугу и рухнули точно в центр толпы — место было пристрелянное, расстояние выверено до метра.

И спустя секунду туда же, в тот же пятачок, полетел десяток петард — Колян с Лёхой швыряли их с крыши связками, поджигая запалы и отправляя вниз.

Всё случилось почти одновременно. Петарды рванули с оглушительным треском, разрывая воздух, как автоматная очередь. А зажигалки вспыхнули — сначала масляные, разлившись широкими лужами пламени, потом магниевые, ударив ослепительно-белым светом и разбросав во все стороны снопы искр.

Пространство перед утёсом превратилось в пекло. Огонь взметнулся выше конских голов, сухая трава занялась мгновенно, пламя побежало в стороны, поджигая всё на своём пути. Кони, обезумев, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали упавших. Люди горели заживо, катались по земле, пытаясь сбить пламя, но масляная смесь прилипала к коже и одежде, и сбить её было невозможно. Крики стояли такие, что, казалось, их было слышно на том берегу моря. Вся масса всадников, только что грозная и организованная, превратилась в обезумевшее стадо, рванувшее прочь от утёса — кто на коне, кто пешком, кто ползком, волоча перебитые ноги.

Генерал опустил бинокль, затянулся трубкой.

— Вот и поговорили.