Весь последующий день Сергей был чем-то занят. С утра — тренировка, потом помогал таскать брёвна для частокола, потом разбирали трофейное оружие, потом обход постов. К вечеру он уже едва волочил ноги и мечтал только об одном — скинуть кольчугу и вытянуться на диване, но когда поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь, и вошёл в квартиру, замер.

На кухне сидели трое. Анна — это было привычно. Рядом с ней — женщина лет шестидесяти, в тёмном платке, с прямой спиной и острым, внимательным взглядом, которую Сергей пару раз видел в доме, но не знал кто она такая. А во главе стола, на его собственном табурете, восседал генерал Максимов. Перед ними стояли кружки и раскрытая тетрадь Анны.

— Здравия желаю! — гаркнул Сергей от неожиданности. Армейская дисциплина всё сильнее внедрялась в быт и порядки общины, и даже в собственной квартире он теперь вытягивался по стойке смирно.

Генерал кивнул, махнул рукой — проходи, мол.

— Извини, что не предупредила, — Анна виновато улыбнулась. — Мы тут… совещаемся.

Сергей сел на свободный табурет. Анна налила ему кружку из генеральского термоса — пузатого, с блестящими боками, — и достала из стола ложечку. Сергей отхлебнул, всё ещё ничего не понимая, и стал слушать.

Женщина эта была как раз из тех, кто редко выходил на люди, поэтому он её и не знал. Генерал, перехватив его взгляд, сказал:

— Знакомьтесь, капитан. Это Лидия Яковлевна.

Сергей кивнул, буркнул:

— Очень приятно. Сергей.

Женщина кивнула в ответ, и разговор вернулся в прежнее русло. Сергей сидел, отхлёбывал напиток и не понимая кто эта женщина и почему они вообще собрались здесь такой компанией. Но чем больше он слушал, тем больше до него доходило.

Лидия Яковлевна оказалась кладезем информации. Через час его безмолвного участия в разговоре ему стало казаться, что она знает всё. И не в смысле как варить мыло или изобретать порох, а в смысле другом, более глубинном, философском. Генерал задавал вопросы, предлагал решения, и она очень обстоятельно раскладывала все его предложения по полочкам — спокойно, без эмоций, как будто читала лекцию.

Вкратце смысл был такой. Генерал, понимая, что не факт, что им удастся отбиться в конечном итоге, думал, как сделать так, чтобы всё это было не зря. Он, как, наверное, и многие из соотечественников, считал, что не будь ордынского ига, история пошла бы совершенно иначе. Поэтому целью существования девятиэтажки ставил не сиюминутное выживание — хотя без него тоже было не обойтись, — а нечто глобальное, то, что сможет повлиять на колесо истории.

Они обсуждали союзы с князьями. Обучение славян технологиям. Какие-то другие приёмы — Сергей не всё улавливал. Но в процессе обсуждения понимали, что это не то. Союзы развалятся после их ухода. Технологии не факт что приживутся, или будут утеряны. Князья передерутся между собой, и всё вернётся на круги своя.

Генерал давал девятиэтажке жизни от пяти до десяти лет. Да, он был оптимистом и надеялся на лучшее, но, будучи боевым генералом, готовился к худшему.

— Что мы можем сделать, чтобы наше пребывание здесь не прошло даром? — вот был его главный вопрос.

И тут Сергей, сам от себя не ожидая, выложил свою идею. Ту, которую придумал ночью на крыше и отметил крестиком на парапете.

— Искать сирот, — сказал он. — Забирать к себе, обучать и отправлять обратно в мир. Даже за пять лет можно многого добиться в этом плане. Если мы не можем изменить взрослых, давайте изменим детей. Тех, у кого никого нет. Они впитают всё, чему мы их научим. А когда вырастут — разнесут это знание дальше среди своих, на понятном им языке.

За столом воцарилось молчание. Генерал как раз набил трубку и закурил, выпуская клубы дыма. Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея долгим, внимательным взглядом, от которого ему стало не по себе.

— Сергей… как вас по отчеству?

— Викторович, — ответил Сергей, не понимая, к чему это.

Женщина вдруг отложила ложечку, выпрямилась и несколько раз демонстративно хлопнула в ладоши — медленно, отчётливо.

— Браво, Сергей Викторович. Вы настоящий молодец. Как же нам сразу не пришла в голову такая идея?

Сергей растерянно посмотрел на Анну. Та улыбалась краешком губ. Генерал вынул трубку изо рта, хмыкнул и покачал головой.

— А ведь верно, — сказал он. — Дети — это не просто будущее. Это оружие. Самое дальнобойное из всех, что у нас есть. Бьёт на поколения вперёд.

Лидия Яковлевна уже что-то записывала в тетрадь Анны. Сергей сидел, всё ещё не веря, что его ночная мысль, которую он нацарапал углём на бетоне, вдруг стала главной темой совещания.

* * *

Откладывать не стали. С раннего утра, едва рассвело, Сергей, Вадим и генерал двинулись к рыбацкому лагерю. По настоянию ученых женщин, Максимов нарядился в парадный китель с орденами, начищенные сапоги, фуражку с кокардой. Вадим шагал чуть позади, в кольчуге и при мече, — для солидности. Сергей шёл первым, в своем обычном, кольчужном одеянии. Он уже неплохо владел местным языком: говорил не то чтобы бегло, но его речь больше не заставляла Божена замолкать и мучительно соображать, что же такое ляпнул этот чужеземец.

Их заметили издалека. Как обычно, женщины и дети попрятались в шатры, мужики замерли у костра, и только Божен вышел навстречу — один, привычно опираясь на посох. Он остановился в десятке шагов и поклонился, прижав ладонь к груди.

— Здравъ будь, воевода, — произнёс старик. Голос его звучал ровно, но в глазах читалась тревога: три вооружённых человека с утра пораньше — это не к добру.

— Здрав будь и ты, Божен, — ответил Сергей, останавливаясь напротив. — Не бойся. Мы не с плохой вестью. Поговорить пришли.

Старик кивнул, но не расслабился. Сергей начал издалека, как учила Анна: сначала спросил о здоровье, о том, как устроились, не мёрзнут ли по ночам, хватает ли рыбы. Божен отвечал коротко, но постепенно разговорился: всё хорошо, шатры тёплые, рыба есть, и все в таком духе. Сергей кивал, поддакивал, давая старику время привыкнуть к беседе.

Потом он перевёл взгляд на детей, которые, осмелев, уже выглядывали из-за шатров.

— У тебя много детей в роду? — спросил Сергей.

Божен нахмурился, не понимая, к чему этот вопрос.

— У меня — пятеро, — ответил он осторожно. — Да у других — кто по двое, кто по трое. Есть сироты. Двое.

— Я хочу говорить с тобой о них, — сказал Сергей. — О детях. О всех детях твоего рода. И о сиротах — особенно.

Старик напрягся, перехватил посох обеими руками.

— Что за дело у тебя к детям?

Сергей шагнул ближе, чтобы говорить не через расстояние, а почти в лицо — так, как говорят о важном.

— Ты видел нашу крепость, — начал он. — Видел наше оружие. Мы бьём врагов огнём и громом. Мы умеем лечить смертельные раны, мы умеем делать железо, которое не ржавеет, и ткань, которая не промокает. Мы умеем читать и писать. Всему этому мы научились от богов, и мы хотим научить этому ваших детей.

Божен молчал, переваривая. Сергей продолжил:

— Не всех. Тех, кого вы сами отдадите. Тех, у кого нет отца и матери. Мы возьмём их в крепость, будем кормить, одевать, учить. Через несколько лет они вернутся к тебе — но уже другими. Они будут знать то, что знаем мы. Смогут лечить ваших больных. Смогут говорить с греками и варягами. Смогут делать оружие. Смогут защитить свой род.

— А что вы попросите взамен? — глухо спросил Божен.

— Ничего, — ответил Сергей. — Только чтобы они помнили, кто их учил. И когда вырастут — учили других.

Божен опустил глаза, пожевал губу. Видно было, что предложение его ошеломило. В его мире детей не учили — их приставляли к делу. Рыбачить, плести сети, таскать воду. Знания передавались от отца к сыну, и если отец умирал, знание умирало вместе с ним. А тут — такое.

— Я должен подумать хотя бы до вечера, — сказал он наконец.

— Думай, — кивнул Сергей. — Мы подождём.

Тут вперёд шагнул генерал, который до этого молча стоял чуть поодаль, всем своим видом излучая власть и уверенность. Он ничего не сказал — просто вынул из-за пояса кожаный кошель и протянул Божену. Тот принял, развязал. Внутри лежали новенькие серебряные монеты с орлом и драккаром, — и десяток стальных иголок в холщовом свёртке. Старик поднял глаза на генерала, потом на Сергея.

— Это задаток, — сказал Сергей. — Остальное — когда дашь ответ.

Божен сжал кошель в кулаке, поклонился — низко, в пояс, — и, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к шатрам.

* * *

В ожидании ответа Сергей занимался обычными делами. Тренировки сегодня не было, зато было «развлечение» на огороде — привычное уже выкорчёвывание деревьев. Западный склон уже и так изрядно расчистили, дальше можно было бы расширяться в степь, но огородники сказали, что там ничего не выйдет, что-то с землёй не так. То ли солончаки, то ли ещё что. Сергей не вникал.

Сейчас, корчуя очередной пень, он думал о том, что им повезло оказаться здесь, на юге, а не где-нибудь в родной Перми с ее суровыми зимами. Здесь, разумеется, тоже не жарко в зимний период, но с пермскими холодами нет никакого сравнения. Да и недолго морозит, месяц, может два. А за остальное время урожай тех же помидоров можно снять дважды. Тем более сорта у них искусственные — те, что быстро спеют и быстро растут.

Думал он и о том, как они будут учить детей. Если брать с младенчества — это одно, это понятно. Но им нужны уже подросшие, чтобы знали местный язык, быт, устои. Иначе какой от них толк, они так же будут здесь чужаками. Сам он терялся в догадках: детей у него не было, и никогда в жизни, кроме времени когда сам был ребёнком, с детьми он не пересекался. Но Анна и Лидия Яковлевна смотрели на это вполне позитивно, обосновывая свою уверенность пластичностью детского мозга.

К вечеру тем же составом они спустились вниз, еще сверху заметив мнущегося в ожидании Божена. Сергей подошёл, остановился, поздоровался. Старик ответил и замолчал, собираясь с духом.

— Мы согласны, — сказал он наконец.

— Добро, — кивнул Сергей. — Сколько?

— Четверо. Двое сирот, и двое моих сынов.

Сергей уставился на старика. Божен выглядел лет на семьдесят, если не больше: седая борода, морщины в палец глубиной, скрюченные пальцы. Он молча прикинул: семьдесят, минус дети лет по семь-восемь, выходило, что старик зачал их в шестьдесят с лишним.

— Сколько тебе лет? — спросил он прямо.

— Полста, — ответил Божен.

Сергей моргнул. Пятьдесят. Он снова посмотрел на старика — на его узловатые руки, на выцветшие глаза, на редкие зубы, — и вдруг с пугающей ясностью понял: вот так здесь и стареют, в пятьдесят вполне можно быть глубоким стариком.

— Добро, — повторил он, отгоняя мрачные мысли.

Божен махнул рукой, и из шатра вышли четыре ребенка лет по семь-восемь, не больше. Они жались друг к другу, и остановились в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Двое мальчишек — белобрысые, стриженные под горшок, в длинных холщовых рубахах, перехваченных верёвками. Один постарше, с серьёзным, насупленным лицом, второй помладше, с любопытными глазами, которые он то и дело прятал. Две девчонки — одна повыше, тощая, с жидкой косичкой и цыпками на коленях, вторая совсем маленькая, круглолицая, с грязным платком на голове. Она держалась за руку мальчишки и смотрела под ноги.

Все босые. На ногах — короста и засохшая рыбья чешуя.

Говоря со стариком о детях, Сергей рассчитывал на пацанов, прекрасно зная как тут все устроено. Но не отказываться же?

— Подойдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Дети не двинулись. Божен подтолкнул старшего в спину, и тот, нехотя, шагнул вперёд. Остальные потянулись за ним, как гусята. Сергей присел на корточки, чтобы быть с ними вровень.

— Как тебя зовут? — спросил он старшего.

Мальчишка молчал. За него ответил Божен:

— Это Радим. Сын мой. А это — Мила, Веслава. Они сироты. И младший — Данила.

Сергей кивнул, запоминая имена. Потом поднялся, повернулся к генералу. Максимов стоял чуть поодаль и смотрел на детей с каким-то странным выражением — не то гордость, не то печаль. Он вынул трубку изо рта, хмыкнул.

— Ну, веди, — сказал он. — Первый набор.

Сергей махнул детям: за мной. И они пошли — четыре маленькие фигурки, семенящие босиком по песку, к каменной громаде, которая теперь должна была стать их домом. Он шагал медленно, приноравливаясь к их шагу, и краем глаза следил, чтобы никто не отстал. Данила, самый младший, пару раз оглянулся на шатры, но Радим, старший, тронул его за плечо и что-то шепнул — Сергей не разобрал слов, но мальчишка перестал оглядываться. У подножия тропы их ждал Магомед — он стоял, опершись на булаву, и молча кивнул, пропуская процессию. Дети, увидев его, сбились в кучку, но Сергей положил руку на плечо Радиму и подтолкнул легонько вперёд. Подъём начался.

Наверху же, когда он довёл детей, их сразу же забрали две сердобольные тётки, о сердобольности которых Сергей сделал вывод по тому, как они заохали и заахали, увидев маленьких тощих оборванцев. Детей немедленно повели мыть, переодевать и кормить, и Сергей не сомневался: с ними всё будет хорошо.

Так прошла ещё одна неделя. Из хорошего — огурец на обед. Остальное — труд, труд и ещё раз труд. Не будучи специалистом ни в чём, кроме стрельбы из автомата, а теперь — махания мечом, Сергей помогал всем подряд. Надо было копать — копал. Таскать — таскал. Держать — держал.

Когда реализовывали Коляновскую идею с колонками, Сергей копал под них ямы и траншеи для акустической трубы. По задумке колонки должны были играть не напрямую, а через сложную конструкцию из канализационных труб и каких-то тазов. И оно получилось. Когда проверяли, Сергей в полной мере ощутил — не столько ушами, сколько всем телом — вибрацию земли. Звук шёл глухой, как из колодца, но по костям бил так, что даже ему хотелось куда-нибудь убежать. Радиус действия — примерно триста метров, как раз там, где было самое удобное для подхода к девятиэтажке место.

Так же паяли прибор для показа страшных картинок на стене девятиэтажки, но пока не доделали. Сложность была в расстоянии и мощности источника — это Сергей слышал краем уха от тех, кто непосредственно занимался вопросом. Линзы не давали нужного фокуса, не хватало света, и мужики матерились, перебирая старые запчасти. Но работа потихонечку шла.

Ещё Сергей видел, как экспериментируют артиллеристы со своим новым орудием — стреломётом. Не тем что должно было метать стрелу-бревно, а другим, меньше и технологичнее. Стрелу в нём метала не тетива, а поршень, работающий на воздухе. Стрелы были не особо большие, примерно с копьё, но с учётом оперения в виде крылышек летели весьма далеко. Сергей наблюдал за испытаниями: поршень с шипением выбрасывал стрелу, та с воем уходила в степь и втыкалась в землю далеко за пределами досягаемости обычного лука. Орудие было в единственном экземпляре, потому что поршень был один, и сделать что-то подобное своими руками не представлялось возможным. Сергей не знал, от чего этот поршень, но накачивался он компрессором, запитанным от генератора. Дронов называл это «пневматический ускоритель» и мечтал поставить такой на драккар.

На крыше девятиэтажки тем временем появился первый ветряк, дающий настоящий ток. Сергей тоже не вдавался в подробности, но знал, что сделан он на основе автомобильного генератора, автомобильного же аккумулятора и преобразователя тока. Лопасти, вырезанные из жести, крутились даже при слабом ветре, и генератор выдавал напряжение, которого хватало, чтобы освещать места производств, мастерских и прочих стратегических помещений.

Ещё на этой неделе пришли рыбаки — те, от которых приходили послы. Целая деревня, гораздо более многочисленная, чем люди Божена. Они вышли из-за излучины реки на своих долблёных лодках и вытащили их на берег у западного склона. Сергей насчитал больше сорока человек. Увидев подготовленные под них шатры, они необычайно обрадовались, и их старейшина, сухой, жилистый мужик по имени Горан, подошёл к Сергею и долго бормотал слова благодарности. Их разместили рядом с лагерем Божена, и теперь на лугу стоял уже не маленький лагерь, а целое селение: два десятка шатров, несколько палаток, костры, дымки, детский смех и крики петухов.

Сергей смотрел на всё это со своего балкона, и думал, что это уже не кучка беженцев, а маленький народ, хоть и по местным меркам.