Так я и оказалась у этой прекрасной женщины. Она действительно была неплохой. Во всяком случае, исполняя роль наставницы, она сочилась благонравием и вселенским смирением. С тех пор, как я попала в этот мир, прошло семь оноре. Оноре, если, кто не понял гномьего, а именно эти создания придумали все существующие единицы измерения, и назвали их наименованиями из мертвого языка это мира, почти равен нашему месяцу. Только дней в нем, по гномьему аглессио, двадцать один. Зато часов (аглео) в аглессио тридцать два. Поэтому почти семь месяцев я живу в другом мире.

Имена меня уже не смешат, поскольку тут все зациклены на сохранении национальных традиций, культуры и возрождении языка. Мертвый язык входит в программу обучения: предпочту, чтобы он никогда не воскрес. И не потому, что язык сломаешь, а из-за набора букв, придуманных пьяными гномами. Серьезно, не представляю, как в трезвом уме можно обозвать жену Гнусеусей (супруга по-нашему). Или именовать простой молоток Брустодеменео. Только представьте набор букв, если попытаться составить предложение: Гнусеусея, албониус свицео амуренио агвинесео Брустодеменео. В переводе это звучит, как: «Жена, подай своему любимому супругу молоток». Формы: «дай мне» в мертвом языке нет, только с уточняющим оборотом. И все инструменты пишутся с большой буквы, поскольку уважают их даже больше, чем рядовых гномов. В итоге гномьи имена из старого языка прижились, хоть и встречали неприятие среди молодежи.

Не удивляло меня уже и наше жилище, хотя своды с каждым днем все сильнее давили на голову, внушая подозрение, что при переселении моей души в гномье тело боги что-то напутали. Мне все также хотелось на поверхность, к солнцу и просторам. Спасала только морская комната, как ее называют гномы, где раскинулся почти настоящий океан. Я, кстати, узнала имя мастера, который сотворил настоящее чудо в глубине гор, - Себестр. Имя считается просторечным, по нынешним меркам, но мне оно гораздо больше импонирует. Гном умер уже много онорео (лет) назад, но его детище продолжало жить. Говорят, он создавал панно с использованием магии воды, непосильной современным гномам. Хотя Ионна в это не верит, и считает, что он просто идеально чувствовал горы и камень, поэтому у него получилось то, что получилось. Так как конечный результат она не могла увидеть, то полагала, что на стене просто висит банальная мозаичная картина. Убедить ее, что там нечто несравнимо большее, не получалось.

Ионна жила изгоем и считалась изгоем. Навещали ее только братья, вопреки желанию собственных жен. И приглашали с завидным постоянством в гости. От приглашений она стабильно отказывалась, радуя супружниц братьев, но родня не теряла надежды. Ритуал этот проходил каждые пять аглессио, и даже для меня стал со временем традиционным. Жилище гномки размещалось на нижнем уровне, тогда как братья, как я поняла, жили на среднем. Меня за компанию тоже звали в гости, но я из солидарности отказывалась. Что мне там делать, тем более у меня допуск на верхние сектора есть.

На нижнем уровне жило крайне мало гномов, потому что именно отсюда через определенный промежуток времени стартовали кибитки с гномами, отправляющимися на добычу руды. Грохот стоял неимоверный, не давая не то, что спать, но даже сосредоточиться на работе. Но Ионне ничего не мешало. Она давно привыкла к неудобствам, радуясь своему отшельничеству.

В местной иерархии Ионна считалась лишним, но полезным, звеном. В принципе она давно могла занять себе помещение и на среднем уровне – достаток позволял. Однако сама считала себя недостойной такой чести, потому что не чувствовала магию природных материалов. Хотя мне казалось, что она прибеднялась, а братья ее недооценивали. Тетка мастерила потрясающей красоты пряжки без использования магии, на одном только врожденном чутье металла и камня. Казалось бы, что такое пряжка? В нашем мире мужчины опоясываются ремнем и следят только за тем, чтобы пряжка не впивалась в тело и не царапала перевязь. Редко кого волнует форма и цвет изделия. Более того, в нашем мире мало у каких мужчин и тем более женщин в гардеробе имелось более двух ремней.

Здесь пряжка – непременный атрибут одежды представителя любого пола. Пряжкой скрепляли длинные платья в пол, пряжкой украшали ремешок юбочки, пряжка придерживала перевязь у мужчин, пряжка служила украшением и защелкой плащей, ее же использовали в качестве замка для сумки и еще тысяча и одна вещь в этом мире не могла существовать без пряжки. Естественно, и запросы к ее внешнему виду были высокими. Имущие люди, состоятельные гномы и все эльфы предпочитали видеть на своей одежде пряжки, похожие на произведения искусства. Люди и гномы беднее довольствовались неказистым деревянным или металлическим украшением. Кстати, дерево здесь хоть и считалось более дешевым, нежели металл, но все равно было в почете. Просто потому, что у гномов леса вокруг гор росли, но относились к чужой территории (племени враждебных гномов), и дерево сюда поставляли по баснословной цене. Поэтому изделия из него стоили в горах значительно дороже металлических. В то же время деревянные пряжки продавались за бесценок, потому что с древесиной конфликтовали камни, переживая ее по возрасту. Зато кресла или диваны из различных лесных пород гномы ценили не меньше остальных представителей этого мира.

Ионна работала только с металлом. Рядом с ее однокомнатным жилищем, если идти по туннелю к выходу, с правой стороны располагалась обширная кузня с лабораторией. По вместимости они втрое превосходили размеры ее жилья, но это был выбор тетки. Работа занимала весь ее мир. Короткие пальцы-обрубки преображались, летая над очередным шедевром. Заказы она принципиально не брала, работала только на вдохновении. Это внушало уважение, но, по моему мнению, было не слишком разумным. В своем мире семьдесят процентов картин я рисовала на заказ – это была моя страховка: предоплату я не возвращала, даже если исполненный сюжет уже не нравился покупателю. Поэтому круг моих клиентов то сужался, то рос, но я в любом случае не бедствовала.

К своему удивлению, я быстро поняла, что ошиблась в Ионне, точнее в ее доходах. Тетка имела божественный дар. Ничем иным объяснить безукоризненно выполненные поделки гномки я не могла. Ни одного брака, ни одного ляпа, ни единого повтора! И все ее пряжки сметались с полки, не залеживаясь. И это при том, что за оноре она делала их около десятка. Это огромное количество! Напоминаю, ни одного повтора, эксклюзивная ручная работа. Я тихо скулила от зависти, наблюдая за ней в первое время. Да и стоили результаты ее усилий немало. Боюсь представить, за сколько их реализовывали перекупщики (а кем еще могли быть суровые необщительные гномы, молча кладущие на стол мешочек с золотом взамен пряжек?), но тетка, не скрываясь, складировала заработанное в напольный сундук, почти доверху забитый монетами. Она, кстати, очень удивилась, когда я спросила про воровство, и сказала, что среди гномов никогда не было прецедентов, а представителям других рас вход сюда заказан.

Мои первые дни были наполнены депрессией, тоской, безнадегой, и другими синонимами первого термина. Я искренне убивалась, и в ответ получала столь же искреннее недоумение - как можно быть недовольной столь чудесной сменой внешних данных. Узнав, что в прошлом мире я была человеком, она всплеснула руками и окончательно уверилась, что перемены в моей жизни – к лучшему. Людей за людей, то есть за гномов, а, значит, особей, достойных существования, Ионна не считала. Мало того, что характер у людей подлый да скверный, хотя мой вроде при мне и остался, внешность несуразная (с этим я бы поспорила, да кто ж даст-то), так еще и умирают в возрасте гномьих младенцев. Согласна, последний плюс весомый, но минусы все равно не перекрывает.

Тетка не торопилась меня вытаскивать из бездны отчаяния, но молодой организм требовал действий, поэтому уже через пару-тройку дней я сама навязалась посетить ее святая-святых – мастерскую. И так прикипела к ее мелькающим ручкам, к жидкому металлу, послушному ее воле, что тут и осталась. В прямом смысле. Перенесла сюда деревянную лавку, матрац, набитый, на мой взгляд, слежавшимися опилками, какой-то засаленный валик вместо подушки и осталась жить. Тетка молча смирилась. Мне показалось, что ей даже было приятно мое искреннее восхищение ее умениями.

Живя этой маленькой жизнью, я постепенно стала лучше понимать недовольство Ионны собой. Мы потихоньку начинали общаться, и, хотя женщина так и не оставила своих воспитательных замашек (судя во всему продиктованных желанием отыграться за собственное детство среди многочисленных братьев), оказалось, что между нами не такая уж большая возрастная пропасть. Неудивительно, что уже через несколько аглессио я не могла больше ассоциировать ее с теткой. Скорее со старшей сестрой. Она с неохотой рассказывала о своей жизни, но я не торопилась, потихоньку раскручивая гномку на историю и нужную мне информацию о жизни гронгов.

Гронги – это лишь часть общины гномов, что засели задолго до моего появления в этом мире под землей. Они жили здесь столько, сколько себя помнили. Еще какая-то часть гномов несколько сотен онорео назад откололась и стала жить, как ни удивительно, на поверхности. Их называли гавридами. Большинство жителей подземелья всю жизнь работали на свою общину. Копали, ваяли, ковали и отдавали свои изделия на продажу гавридам, которые драли за посредничество между поздемным народом и наземными представителями баснословный процент. Но никто не роптал. Гронги свято чтили заветы предков и не стремились покидать уютное нутро гор без весомых причин. Что могло к последним относиться – я лично не представляла. В большой мир ходили разве что воины и разведчики. И те недалеко, в основном наблюдать за другими гномами. Всю свою жизнь гронги отдавали страсти. Либо к металлу, либо к камню, либо к магии. Третьего варианта здесь не было. Маги у них были довольно необычными. Я ни разу не видела каких-то визуальных эффектных заклинаний, но чувствовала, как что-то меняется в окружающем мире. Так, например, было со стенами без светильников. При соприкосновении с магическим воздействием кусочки камней, похожие на наш кварц, начинали подсвечиваться. Волшебство подпитывало их естественное сияние, увеличивая его до необходимой интенсивности. К примеру, каминный зал освещался по максимуму, а нас на нижних этажах сопровождал тусклый мрачный свет. Свою магию они называли Дарами. Считали, что Дары даются избранным при рождении. Одаряют единиц то ли Духи, то ли сама Дамба (название этого мира) – я не до конца поняла. Больше всего среди гномов было Слышащих. Такие гномы слышали сообщения Духов, благодаря которым знали, в каком направлении искать жилы. Звучало непонятно и занятно, но подробности мне рассказывать не спешили.

- Иди, подержи щипцы, - Ионна уже который аглео трудилась над особенно изумительной брошью. Назвать пряжкой эту красоту было сложно. Усыпанная самоцветами занятная вещица послужит своему хозяину в качестве крепления страниц книги. Книги здесь были удивительные. Они походили на наши древнейшие издания. Их титульный лист тоже пестрел иллюстрациями, а обложку украшали каменья. Обложки в основном изготавливали из тончайшего металла, который скрепляли такой вот пряжкой, которую сейчас держала в руках Ионна.

Я перехватила инструмент, любуясь искусной поделкой. Наконец, работа над пряжкой была закончена, и гномка, устало вытерев пот со лба, опустилась на скамью, ожидая, пока изделие окончательно остынет.

В подземельях не было ни душевых, ни ванн, ни тем более бань, но гномы не были нечистоплотными. Они в обязательном порядке перед сном совершали водные процедуры в подземных озерах. Подобные были на каждом этаже, кроме самого верхнего, где проживал Голова с приближенными. Возможно, там были другие удобства. Мне их никто не демонстрировал.

Вот и сегодня Ионна махнула, приглашая меня на ежедневную прогулку до водоема. Признаться, я всегда ее ждала с особым нетерпением. Гулять здесь было негде и не с кем. Встречные не были расположены поболтать, и только у озера встречались все обитатели нижнего уровня. Они и здесь большей частью отмалчивались, но все-таки это был какой-никакой социум, к которому я привыкла еще в прошлой жизни.

Я не оставляла попыток разузнать о Дарах других магов, пытаясь понять, почему они отказываются попытаться вернуть меня в мой мир, но мой наставник по волшебству разводил руками. Уроки у волшебного панно поручили проводить Цербео. Он был уверен, что я имею какой-то дар, но затруднялся его обозначить. Говорил, что всё придет само, надо только подучиться. И учил. Весь процесс развития сводился к тому, что мы сидели с ним в морской комнате и смотрели на океан. Я была счастлива. Отличный процесс обучения. Всегда бы так.

Раз в оноре мы приходили отчитываться перед Головой. Я в основном молчала. Говорили Ионна и маг. Оба меня хвалили. По их словам, я достигла каких-то успехов. Видимо, и здесь подложными результатами не брезговали, тем более что проверять мои достижения никто не торопился. Я совершенно не замечала у себя каких-либо подвижек ни в искусстве, ни в магии. А однажды я окончательно приняла тот факт, что теперь живу с гномами. До полной ассимиляции было далеко, но пора было возвращаться к тому, что в прошлой жизни я любила больше всего.

В начале третьего оноре (месяца), ощутив практически реальный зуд в своих неказистых пальчиках, я поинтересовалась наличием у гномов холста, красок и кисти. Ничего из мною перечисленного в горах не оказалось. Мне пояснили, что художников среди гномов до меня не было, и эта профессия считается уделом низших рас и глупых эльфов. При этом Ионна потрепала меня по голове, вновь передавая жестом все свое невысокое мнение обо мне, непутевой. Сжалившись, она кивнула на короб с углем под рабочим столом.

- Вон угли, которыми я эскизы пряжек рисую. Хочешь, попробуй на полу. Хоть стереть легко будет, чтобы кто-нибудь ненароком не увидел.

Я кивнула, принимая ее слова как должное. Я уже поняла, что в этом мире многое было другим, и мне импонировала суровая забота гномки. Выбрав несколько угольков, я расположилась на полу по-турецки, немигающим взглядом рассматривая очаг и суетящуюся Ионну, что-то творящую в очередной раз. Эта женщина никогда не сидела без дела. Даже когда мы недолго перебрасывались фразами, она пережидала какую-нибудь фазу процесса. Рука ожила, запечатлевая то, что я видела каждый день. Схематичный набросок ширился, дополнялся тенями, серая поверхность пола была использована вся до последнего миллиметра. Моя душа порхала вслед за угольком, рисуя одну картину за другой. Вот Ионна перед очагом, вот за столом, вот с щипцами, вот она примеряется к мелкому камушку, аккуратно вставляя тот в пазл. Я закончила почти одновременно с Ионной, решившей устроить короткий перерыв. Гномка шагнула назад и вправо, устремляясь к скамье, слегка смазав контур самой себя. Я не роптала, я была счастлива. Жительница пещер посидела немного с закрытыми глазами, давая тем отдых от яркого пламени, а потом обвела лабораторию взглядом, нашла меня на полу, воззрилась на зарисовки и замерла. Пристав, она медленно прошлась по комнате, рассматривая себя.

- Ты нарисовала меня?

- Да, - кивнула я довольно.

- Зачем?

Я заметила, что наставница не слишком радостна, и моя эйфория поутихла. Подбирая слова, я молчала.

- Убери тут всё. Хочешь баловаться, балуйся, но меня не приплетай.

Я молча кивнула. Та внимательно посмотрела на меня, проверяя, не обманываю ли я, и вернулась к работе. Разочарованно вздохнув, я принялась подошвой ботинка стирать картины. Спрашивать, что вызвало такое неприятие, было бесполезно, в этом я успела убедиться.

Вечером, как всегда по местным пятницам, пришел старший брат позвать нас на ужин. Это было неудивительно. Удивительным было то, что в этот раз он пришел не один, а с младшими братьями-близнецами. Берно и Бернао никуда приглашать не стали, запросто разместившись в лаборатории Ионны, которая с недавних пор стала моей комнатой, решив скрасить наше одиночество беседой. Они не ушли, даже когда старший брат, как всегда, покинул нас ни с чем. Ионна тоже не стремилась разговаривать, попытавшись выпроводить родню. Какое там! Младшие гномы были не менее упрямы, чем сестра. Они старательно улыбались, рассказывали о рабочей неделе в шахте, о трудных заданиях наставников и даже пытались шутить. Гномка мучилась-мучилась и, не прощаясь, ушла спать. Только тут я поняла, что именно этого добивались Берно и Бернао. Оба шалопая тут же переключили внимание на меня, пытаясь выведать, кто я такая и как попала к Ионне. Видимо, младшим знать мои злоключения было не положено по возрасту. Я усмехнулась, рассматривая шпану. На вид им было лет по пятнадцать. Мне, к слову, здесь было примерно лет восемнадцать, так что мы могли считаться ровесниками. По меркам гномов мы недавно перестали ходить на горшок, допускались к грязной работе и учились слышать металл и понимать камень. Что-то вроде начальной школы: и подзатыльник получить нестыдно, и на противоположный пол заглядываться рано. Поэтому я недоуменно рассматривала гномов, раздумывая, чего этим нахохлившимся воробушкам от меня надо. У обоих была на голове солидная пышная шапка волнистых волос густого коричневого оттенка. Оба были обладателями голубых глаз, носа картошкой и в меру подкаченных фигур – сказывался постоянный физический труд.

- Чего пришли? Чего хотим? – Задорно полюбопытствовала я с надеждой. Признаться, смотреть на мастерство Ионны было интересно, но порой очень хотелось общения, которым гномка, по известным только ей причинам, пренебрегала.

- Так это… поговорить! – нашёлся один. По-видимому, Бернао.

- Ну, давайте поговорим. Чего бы и не поговорить действительно, - усмехнулась я с предвкушением, - начинай, Бернао.

Надо было видеть его округлившиеся глаза.

- А как ты нас различаешь?

- О, друзья, совершенно легко и просто! Я же художник, я вижу малейшие нюансы на ваших лицах.

- Кто? Художник? – Презрительно переспросил Берно.

- Докажи! – Отмахнулся от него второй.

Почему бы и нет – подумалось мне. Зудеж в руках никуда не исчез после недавних упражнений в рисовании. Я подхватила угольки и села на пол. Гномы молча следили за моими перемещениями. Потом я почесала голову, покусала костяшки пальцев, встала и вышла из комнаты в коридор. На полу Ионна опять стирать заставит, а тут может и повисит моё искусство какое-то время. Посмотрела на неровную поверхность стен и решила, что здесь самое место для шаржей. В прошлой жизни я предпочитала рисовать пейзажи, изредка бралась за портреты, но вот шаржи остались в далеких школьных годах. И порой я по ним скучала, но как-то не находилось времени вспомнить былые навыки, всё время приходилось работать над заказами за вознаграждение, а рисовать для души во взрослой жизни некогда. Может и стоило попасть в другой мир, чтобы такой момент настал. Еще немного поразмыслив, начертила размашистыми схематичными движениями Голову. Именно Педро, а не говорящую или отрубленную. Давно хотелось изобразить его именно таким, каким он мне виделся в Хрустальной зале – на память потомкам.

В процессе его писания я очень старалась. Вдохновение буквально бурлило в жилах. Лицо я воспроизвела буквально до мельчайшей черточки, а затем, в порыве, пририсовала ему длинную бороду, как у Санта Клауса. Тело получилось несуразно длинным, но зато стройным и подтянутым. Но особенно меня радовал породистый конь между его ног, на котором он гордо восседал, словно завоеватель. Ничего не могу поделать со сложившимися во времена проживания в прошлом мире стереотипами: короли должны позировать портретистам на конях.

К моменту завершения шаржа братья уже вовсю перешептывались, стоя за моим плечом. Бурно восторг не выражали, но волну одобрения я ощущала. И тут я почувствовала себя заядлым портретистом с извращенным чувством юмора. Надо ли удивляться, что следом на стене появилось трио магов. И пока я его рисовала, не раз приходилось останавливаться, чтобы переждать взрывы хохота Берно и Бернао и сдержать собственные неуместные смешки. Сначала дело – потом веселье!

Вот интересно, почему к колдунам меньше пиетета, чем к правителям. В жабы тут что ли давно никого не превращали?

Но это отступление, а на деле я была счастлива признанию своего творчества. Трио действительно удалось. Я воспользовалась сценкой из когда-то увиденной в театре оперы «Турандот» с участием императорских министров Пинга, Понга и Панга. Имея авторские комические предпосылки, у меня они приобрели гротескные черты, в которых, тем не менее явно узнавались наши мастера колдовского слова. Все трое замерли в пафосных позах, держа в руках «магические атрибуты»: ночной горшок, клизму и резиновую женщину. Не знаю, знаком ли кто в этом мире с двумя последними изображениями, но нарисовала я реалистично. Даже если кто не в курсе, могли додумать сами чего-нибудь интересное. Шалость из ряда детских, конечно, но мне нравилось. А главное для художника что? Правильно, быть самой в восторге от личных шедевров! Вот в своем мире, рисуя по заказу, я никогда не испытывала такого азартного вдохновения.

На шум прибежала задремавшая Ионна. Растолкала всех подзатыльниками, приближаясь к стене. Надо отметить, юмор ей все-таки был присущ, хоть и очень сдержанный, на грани намека. Но я все же удовлетворенно отметила какую-то гримасу, скользнувшую у нее по губам, прежде чем она развернулась, направляясь обратно к кровати.

- Спать разошлись. А то завтра будете до ночи в подмастерьях у меня бегать, - какая-то нестрашная угроза, я только этим и занимаюсь уже с сотню дней.

Но так думала только я. Гномы почему-то испугались, согласно кивнули, наспех попрощались со мной и убежали на верхний этаж. Я с укором посмотрела на Ионну, которая ради такого действа остановилась на пороге своих покоев, с довольством наблюдая постыдный побег братьев.

- Почему они так испугались помогать тебе в кузне?

- Всё просто – я непутёвая.

- Это неправда! – Горячо возмутилась я. – Ты самая путевая гномка из всех, что я видела!

- И многих ты видела? – Усмехнулась Ионна. – Не считая себя.

- Я…

И внезапно задумалась. Как так получилось, что я до сих пор видела лишь несколько гномок и то только в «парке», в недосягаемых для меня местах под присмотром гномов мужского пола.

- Видела нескольких, когда гуляла с магом.

- И что они делали? – Подталкивала меня Ионна к дальнейшим размышлениям.

- Гуляли, разговаривали, сидели.

- Значит, ты ни одной гномки за работой не наблюдала?

- Нет, я же тут всегда с тобой сижу.

- Ладно, не важно. И не увидишь, Иоанна. Гномки не занимаются ремеслами, не трудятся руками. Они ищут жилы, они ваяют, они воспитывают детей или магичут на крайний случай, но не работают. Я должна была научиться искать самоцветы, у меня был к этому талант с детства, но меня потянуло ковать, меня влекло оружие, понимаешь? Мужское занятие. Я убегала с уроков, пряталась в кузнях мастеров и восторженно наблюдала, как они творят. Я никогда сама так даже не пробовала, не пыталась. Знаю, что не получится. Наставник разозлился, застав меня однажды в месте, где женщинам находиться не положено, и отлучил от школы, не дав завершить обучение. С тех пор мне заказан путь наверх, меня не берут в жены и мой путь – делать такие вот безделушки.

Под конец монолога, наполненного сожалением, Ионна дошла до кузни, подхватила в ладонь последнюю пряжку и с чувством бросила ее в стену. Изделие выдержало удар мастера и даже не поцарапалось. Гномка вздохнула, развернулась и ушла к себе.

Я спохватилась с утешениями, но было поздно. Да и что я могла ей сказать? Мое восхищение не было для кузнеца тайной, но она объясняла его моей зашоренностью. В любом случае мои слова ничего бы не изменили – пряжки для нее навсегда оставались уделом неудачников. Но ведь она мастерила удивительные прекрасные броши! И мне казалось, что все составляющие будущей пряжки: металл, камни, наносные причудливые узоры, - словно ластятся к ней, угодливо принимая видимую только ей нужную форму.

С того вечера братья частенько ко мне захаживали после занятий с наставником. У одного из них были проблемы с правописанием и математикой, и после моих недолгих уговоров, Бернао стал брать учебники с собой, задерживаясь после ухода Берно, и мы вместе постигали эти несложные, но жутко путанные науки. Ему полезно, а мне, не умеющей ни читать, ни писать вдвойне! Выручало то, что в своем мире я уже проходило науку складывания букв в слова, и здесь алфавит, хоть и состоял из других загогулин, постепенно поддавался пониманию. А арифметика была настолько примитивной, что едва оторвалась от счета с применением палочек и камушков.

Гномам не нужны были глубокие знания, но каждый из них по окончанию обучения должен был уметь читать на гномьем языке, знать письменность и азбуку на уровне первого класса в нашем мире человеческого языка, писать по-гномьи, создавать карты и уметь считать найденные богатства. Казалось бы, не так уж и много, но мы с Бернао были по уши в знаниях. Тем более мой наставник так и продолжал мне давать несколько аглео уроков древнего языка. Ионна этому почему-то невероятно сильно радовалась, всячески поощряя наши занятия и даже угощая братца чаем, когда мы засиживались над свитками.

В ходе бесед стало понятно не только отношение гронгов к своим женщинам, но и к окружающему миру. Они к нему относились также как к особям слабого пола, отринувшим свое предназначение. Остальной мир для них был чем-то далеким и неинтересным. Бернао прятал глубоко в гарэлье свое желание исследовать просторы Дамба, избегал разговоров о людях и эльфах и уверял, что совершенно не ориентируется по карте. А когда я попросила принести ее, чтобы рассмотреть границы нашего государства, посмотрел на меня, будто моей душой овладела тьма. Солидные гномы были против контактов со всеми, живущими на поверхности, ограничивали молодежь в познании, но при этом не стремились кого-то удерживать насильно. Жесткость им казалось тщетной и даже лишней в подземном мире. Скорее всего, они были правы, но молодые гномы исподтишка подозревали стариков в закостенелости и даже – о Духи! – в трусости. Конечно, об этом в широком кругу не распространялись. Бернао как-то обмолвился, что хотел бы служить в действующей армии, но старший брат не желал об этом слышать. Оказалось, в армию шли наименее даровитые гномы, которые только и умели, что держать в руках оружие, выкованное другими.

За настоящими делами я порой забывала о развлечениях, но о них напоминали мелкие шалопаи, прося меня периодически нарисовать что-нибудь эдакое. В итоге большая часть стен уже через оноре была разукрашена шаржами и даже картинами. Одна из них особо понравилась старшему брату Ионны, который всё также навещал раз в пять аглессио сестру и посматривал при этом на стены. Расположенную в центре наскальной композиции группу можно было бы с полным правом назвать живописной и изучать по ней историю гномьего быта. Младшие братья творческого полета не оценили. Зато старший долго поощрительно хвалил мои художества:

- Наконец, делом занялась. Конечно, стеномарательство в любом случае не то, чего от тебя все ждут, но уж лучше историю воплощай, чем над почтенными гномами шутить.

На замечание я не обиделась, но выводы сделала. Следующим на стене я нарисовала Антонио. Именно так звали старшего брата Ионны. Подрисовала ему женский костюмчик для БДСМ и хлыст, обвязала одну ногу кандалами и вольно приковала к спинке металлической кровати. Тем самым произвела настоящий фурор. Вдохновился даже герой карикатуры, забыв поругать свой портрет. Оказалось, что в этом мире до сих пор не придумали кованые кровати. И меня внеурочно вызвали к Голове, изложить свое видение металлических лежаков.

Я выслушала просьбу и, как китайский болванчик покивав головой, выдвинула встречное требование обеспечить меня холстами, кистями и красками. Сослалась на то, что изобразить в подробностях конструкции без названных компонентов не сумею. Причине вняли и позвали Ионну, наказав ей сводить меня на поверхность на рынок для совершения необходимых покупок. А я к ней буду прилагаться для контроля. Вот так вот и поменялись наши роли. Ближайший рынок находился в человеческом селении в трех аглессио (днях) от входа в гномье подземелье.

Наставница закручинилась перспективе покинуть безопасные пещеры, да делать нечего. Пошла собираться в дорогу дальнюю. Сборы у нее вышли примечательные. Вместо вещей она прихватила с собой кучу инструментов, заготовок и металлических слитков, рассовала по карманам котомки полудрагоценные камни. Драгоценные в пряжки она тоже вставляла, но выносить их за пределы мастерской поостереглась. В момент, когда она готова была выдвигаться, я встала в позу. Я все понимаю, сначала у меня была депрессия, затем обучение и творческое вдохновение, затянувшиеся на тройку онорео (месяцев), пока не закончились стены туннеля, но сейчас-то мы идем к людям!

- Я что должна в этом платье на поверхность выходить? – Поинтересовалась я, нарочито небрежно перебирая короткими пальчиками складочки подола своего детского одеяния.

- А что тебе не нравится? – Удивилась Ионна, редко сталкивающаяся с моим открытым сопротивлением.

- Во-первых, оно детское, во-вторых, неужели у порядочной гномки не должно быть хотя бы одно сменное платье? Единственная альтернатива – рабочая роба! В-третьих, оно выше колен, а у меня короткие ноги. В-четвертых, а вдруг там холодно?

- Хватит! – Оборвала меня гномка, хотя я и так уже высказалась. – Что тебе нужно?

- Штаны, рубаха, куртка. В двух экземплярах, - в том, что у них нет нижнего белья, я уже успела убедиться. Попу прикрывала матерчатая конструкция, напоминающая набедренную повязку Тарзана. Грудь вообще находилась в свободном плавании, не сдерживаемая никакими ухищрениями портных. Хуже всего было, когда наступали женские дни. В первый раз я долго ходила вокруг да около, выпрашивая у гномки старую материю. Еще дольше искала возможности для стирки без посторонних глаз, а потом привыкла.

- Срамота это девке штаны носить! – Возмутилась Ионна в ответ на мою скромную просьбу.

- А я не обычная девка, я художник, нижний социальный класс, на меня и внимания никто не обратит.

- Ты моя ученица, и меня будут судить по тебе.

- О тебе даже у твоей родни невысокое мнение.

Я проворно увернулась от подзатыльника. Практика дает о себе знать, Шустрость - теперь мое второе имя.

Недолгая дискуссия закончилась ничьей: мне позволили сменить платье, но не дозволили носить штаны. Ионна куда-то сходила и вернулась с двумя сарафанами в пол. Порадовало, что без кокошников. Сарафаны ничем не напоминали русские народные, да и на одежду рабочей крестьянки не походили. Скорее это был неудачный симбиоз мешка с рукавами и угнетенности портного, вылившейся в режущую глаз серо-коричневую гамму. К этому безобразию прилагалась куртка из какого-то лысого животного, назвать ее кожаной у меня язык бы не повернулся, и кирзовые сапоги. В общем если я думала, что изуродовать меня сильнее уже ничего не способно, я заблуждалась.

Поджав губы, натянула на себя предложенное. В любом случае лучше быть чучелом, чем девочкой-переростком. Внутри меня бушевало возбуждение: мне, наконец, предстояло подняться на поверхность и выйти к людям.