Пошли через клеверище, примятое уже шагами Валерия. Ни одна душа не встретилась им перед сумерками. В густо заросшем лозняками овраге, среди высокой травы лежало тело лосенка: с откинутой назад головой и перерезанным горлом. Лосенок упал здесь от настигшей его собаки, и Валерий вмиг доконал животное, без единого выстрела. Он успел вскрыть его и предусмотрительно взятой лопатой зарыл внутренности.

Копытца лосенка до того казались стройны и красивы, что Алексей весь сжался при виде безжизненного, грациозно стройного существа. Валерий надрезал на ногах шкуру и попросил Алексея придерживать. Тот, однако, оказался совершенно не в состоянии помогать, тягостное зрелище напрочь лишило Алексея здравого понимания происходящего. В логу быстро темнело, и Костя включил фонари. Комары кусали Валерия, и он то и дело просил младшего брата отгонять их ветками. Довольный удачной охотой, он гоношисто распоряжался:

— Крепче держи ты, Костя!.. Как без рук, Видишь, шкуру порезал?

Костя молчал.

Появись лосиха, Алексей пальнул бы вверх. И только. Стрелять в животное не решился бы. Возможно, она и приходила, и успела проститься за это время с мертвым детенышем, облизала его на прощание…

Измазанные кровью руки Валерий периодически вытирал о траву. Ни на минуту не прекращалась матерщина. И Алексей понял, отныне и думать нельзя о приезде жены или сына. И хорошо даже, что он не взял их. Жена как чувствовала, как угадывала, что в деревне не все в порядке.

Шкура с лосенка была снята и свернута. Алексей все так же не оборачивался. И вдруг он уловил среди росной травы и густого прохладного по-вечернему лозняка странный, перемежавшийся с чем-то запах спирта. Так пахла кровь лосенка, лишенного внезапно жизни. Пахла, как спирт, и Алексей ужаснулся сходству — запаха крови и запаха спирта.

Мешок с лосенком волоком потащили к дороге. Алексей с ружьем плелся сзади. Из головы не выходило подмеченное сходство запахов…

Никого не увидели, не встретили и на этот раз.

К дому подходили со стороны колодца. Часть туши Валерий отрубил тут же топориком и торопливо понес кому-то в деревню. В сенях он предварительно поставил на газовую конфорку сковородку с печенью, наказав смотреть и ждать. Печенку он хотел приготовить непременно сегодня, пока свежая. Толк в этом брат знал. Варить мясо он приказал Нине.

— Я не буду есть это мясо. Я не могу, — сказал Алексей младшему брату.

— Детям только не говори про лосенка, — попросил Костя.

— Да уж конечно. Нам и мясо-то не нужно. Рядом озеро, рыба. К чему это убийство?

— Ладно, Алексей, что свершилось, то свершилось. Но впредь заявим: пока мы здесь — никакой охоты. Он еще и на кабанов собирается. Ты только не переживай, он это мясо не столько для нас добывал, как для других.

На крыльце послышались шаги, и братья умолкли. Вошел Валерий:

— Готова печенка? Не пробовали?

— Да не-е-ет…

В руках брат держал буханку хлеба и тотчас понес ее собаке как поощрение. Это была понятливая, по-своему красивая гончая лайка. Жила она в будке из бывшего пчелиного однокорпусного улья. Как правило, собака кормилась магазинным хлебом. В день Валерий доставлял ей одну-две буханки ржаного темного из районной пекарни хлеба. Костя как-то заметил:

— Лучше бы ты поросенка имел. Грешно скармливать хлеб собаке.

— Грешно, говоришь… А вот те, елки-палки, которые в городах у вас, те собаки вагоны костей и мяса съедают. И колбаской не брезгуют, которую у нас и в глаза-то не видят. Собачий бум захлестнул ваш город! И никому не стыдно так жить, что же ты им не скажешь?

— Я лично не держу в квартире собаку, — ответил Костя, чувствуя между тем, что возразить брату серьезно, пожалуй, и нечем.

Когда-то Алексею и Косте завидовали, что в деревне у них есть дом и они могут поехать отдохнуть к себе. Некоторым, как сделал это Алексей, они давали и деревенский адрес: в случае неувязок каких — пусть приезжают. Места хватит. И вот сидят они на сундуке в сенях с немым отупением, с тяжестью в головах, с каким-то возникшим внутренним напряжением, ведя непредвиденный мучительный разговор с родным же братом.

— Пойдемте-ка лучше на воздух, — предложил Костя. — Будто места нет, кроме сеней.

Словно уловив какую-то перемену в настроении взрослых, прибежали племянники. Сели с мужчинами на лавку под березой. Лавку под деревом любили, летом отдыхали на ней в тени, а вечером обычно ждали с поля корову. С бугра под березой далеко виднелись дали и гнездо аистов на дереве у соседа Макара. Многие завидовали месту, выбранному отцом для постройки дома в годы коллективизации.

Ребята повертелись возле старших, пока Костя не скомандовал идти спать. Старший увел за руку младшего, и братья остались одни.

— Валерий, надо сообща нам поговорить серьезно, — начал Костя, не теряя времени, опасаясь, как бы не ушел брат в деревню. — Всем вместе.

— О чем говорить?

— Зачем ты убил лосенка? Никому не нужно твое мясо. Никому. И я не собираюсь угощаться им. Как хочешь, но не собираюсь!

— И я не на такое угощенье ехал, — решительно поддержал Алексей, — Убить лосенка! Да какими ты глазами после этого будешь смотреть на детей?..

— Позовем Нину и обсудим, — предложил Константин.

— Зови, — равнодушно согласился Валерий.

— Нина! — прокричал Константин во двор.

Вытирая о фартук руки, подошла сестра. Алексей осуждающе смотрел на Валерия, точно не узнавал брата. Ему, приехавшему сутки назад, происходящее виделось особенно странным и диким. Снять бы где-нибудь в Подмосковье дачную комнату, собирать грибы, купаться в речке, встречать по субботам и воскресеньям жену — и не надо бы лучшего. Вот только вода колодезная, на которую он так уповал и надеялся… Вода эта, признаться, не давала покоя.

Из родного колодца! Она и сейчас рождала желание встать и пойти к ведрам на лавке. Странно и в чем-то загадочно само желание без конца пить эту воду. Ни в детстве, ни позже не испытывал он такой жажды, никогда не спешил так к воде из колодца за огородом, как в этот раз. Как будто в последний раз пил.

И нельзя было пойти к ведрам на лавках, не поговорив со средним братом. Приключись что с Валерием, и до конца дней не простишь себе…

— Валерий, что же ты наделал? — строго спросил Константин. — Зачем убил лосенка? Для детей?

— А это мое дело, — ответ брата был спокойным на удивление, как если бы разговор вообще его не касался, а шел о чем-то постороннем.

— Так ведь нельзя же! — подключился, не вытерпев, Алексей. — Это, пойми, преступление…

— Я в вашу жизнь не вмешиваюсь.

— Верно, не вмешиваешься. Мы не стали бы с Костей говорить, но мы не одни: с нами дети, твои племянники. Неужто они не поймут, что это не охота, а убийство?

Валерий насупленно глядел перед собой в сторону деревни, куда-то за огороды и избы, и был весь где-то там, в той скрытой темнотой дали.

— Нехорошо, Валерий, — проговорил медленно и Алексей. — Ей-богу, нехорошо. Сорок лет, а заботы, запросы — ружье, охота, рыбалка, собаки… Это не только убийство лосенка. Это самоубийство, уничтожение человека в себе же. Пойми ты!

— Есть в нем какая-то страсть уничтожать, разрушать. Вы только вглядитесь: это же изгородь с нашего огорода. Разобрал и снес до жердинки!.. — сказала Нина.

Братья смотрели на беспорядочно наваленные колья и столбики, и только теперь узрели как следует, лишь теперь догадались они, что перед ними лежала когда-то сооруженная отцом изгородь, та самая, которую, по обыкновению, подновлял и чинил Костя в каждом отпуске.

Дальний край огорода, что упирался за садом и картофельным полем в соседские подворья, был основательно оголен, открыт вчистую. Изгородь создавалась по колышку, по жердинке, по столбику, связывалась веревкой, стягивалась проволокой, прибивалась гвоздями, укреплялась, залатывалась, и все это, годами создававшееся и считавшееся прежде изгородью, сейчас лежало беспорядочно сваленной кучей.

Алексей и Костя не знали, что и сказать.

Слезы душили Нину, и сквозь плач пробивалось к братьям ее отчаяние:

— Что же это такое? Приехали вы отдыхать, приехали как на праздник, а получается…

Никто из братьев не уговаривал и не утешал ее. Никто из них отродясь не слышал на своем веку подобного, не видел такого вспыхнувшего отчаяния и надлома. Сидели онемевшие, убитые, казнили и каялись, что затеяли разговор.

Тянулся глубокий вечер, а они продолжали сидеть и думать — сестра и братья. Помолчат, скажут словцо — и вновь тишина. Так и разошлись, ничего не решив. Некоторое время Алексей был в доме и ждал, когда улягутся спать. Самому хотелось лечь после всех, убедиться, что наступил в доме ночной покой, и уже затем уйти на свой сеновал.

Но звякнула щеколда, и в кухонной половине возник Валерий. Он порылся в углу за печкой в посылочном ящике, взял ветеринарные пузырьки, один из них даже посмотрел на свет, и с видимой поспешностью удалился.

В дом он заглянул явно за чем-то другим, возможно, чтобы убедиться, продолжается ли ночной разговор.

Алексей ощутил вдруг резкую боль в груди и скорее вышел во двор.

Боль, однако же, не утихла и здесь, и он решил быстро лечь, а вот да пройдет. Слишком много впечатлений скопилось для первого отпускного дня. Разувшись, он тихо полез на сеновал.

Сон вскоре прервался. Со двора в сарай сквозь бревенчатые и дверные щели пробивались робкие лучи электрического света, бренчала встревоженно цепью о будку собака от частого и нарочитого покашливания Валерия.

Константин, скинув в сенях дверной крючок, вышел на крыльцо:

— Ты зачем свет зажег?

— Шкурки ищу.

— Какие шкурки?!

— Ног лосенка.

— Ребят разбудил… Дом поднял. Утром найдешь.

— Хочу сейчас. Дом у меня без соседей, слава богу! — с какой-то странной издевкой сказал Валерий.

Как подкинутый, Алексей рванулся с сеновала вниз, с забытой той быстротой, на которую способен был только в армии. Смахнув на ходу с глаз и лица налипшее сено, он увидел на освещенном крыльце Валерия.

— Дом без соседей, говоришь? — взорвался Алексей. — А если бы ты жил один во всей деревне, это тебе помешало бы оставаться человеком?

Нина тем временем тоже вышла и стояла на крыльце в ночной рубашке наподобие привидения, не зная, что предпринять, повторяя сокрушенно одно и то же:

— Успели поругаться?

Сестра дрожала в сорочке — от холода и страха, и Костя потребовал, чтобы она ушла. Валерий искривил рот в усмешке:

— Спасибо, гости. Я же для вас старался. А вы… Но, вижу, от вас, как от бдительных соседей, никуда не денешься. — И с этими словами он пошел со двора, хлопнув калиткой.

Алексей смотрел в ту сторону, где затихали шаги брата. В голове было ясно, холодно, пусто.

Горестно и встревоженно потоптались сестра и два брата, повздыхали и в конце концов больше ничего и не оставалось им, как разойтись. Нина и Костя вернулись в дом и заперли на крючок дверь. Алексей направился опять к сеновалу. Но не успел он дойти и забраться наверх, как под левой лопаткой резанула боль, принудив опуститься на корточки. На какое-то время сердце словно бы отпустило, и тогда он решил, что причина приступа оттого, что резко согнулся, залезая на сеновал. В такое случае и не обязательно туда лезть, можно прилечь и возле теплой копны в саду. Земля, говорят, оттягивает боль. Здесь же земля была еще и родной.

Он добрел осторожно до копен, спиной прислонился к сену и, запрокинув голову, чтобы дышалось легче, уставился в немоту звездного неба: оно отвлекало, помогало забыться, и на память невольно приходило вычитанное изречение из привезенной книги: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

Моральный закон во мне… Кажется, вчерашним вечером он также вспомнил это высказывание и размышлял о нем, открыв книгу. А теперь готов был и повторять про себя, как молитву, сулящую облегчение. Теперь в середине ночи он, как и вчера, рассматривал небо, но не с крыльца, а из-под копны скошенного на продажу сена. Небо сулило утешение, о моральном же законе размышлять пока не давало сердце. Оно само было законом, но без прав. И без отдохновения.

Поджав к подбородку колени, Алексей ловил чутко каждый шорох и звук со стороны озера: что делал в той стороне Валерий, куда и зачем ушел он? Состояние это возникало само собой, настраивало на одно и то же: где брат и что с ним. Клевером пахло сухое сено, и листва яблонь вверху то слабо шумела и лопотала, то успокаивалась и замирала.

Зачем ехал, зачем навьюченный тащился в деревню, где будто обязан видеть, как изменился, огрубел за последние годы брат. Непоправимо испорчен, изгажен отпуск, и как бы не пришлось еще, возвратясь, лечь в больницу.

А может, и обязан он все-таки приезжать сюда? И все видеть, выслушивать, что бы здесь ни случалось?

Ночь июльская тянулась такой же долгой, как и прожитый день. День минул, ночь еще длилась. Лучше бы провести ее вне дома, в котором сейчас вряд ли и спят, лежат, наверное, встревоженные, и каждый думает небось: что-то еще до утра случится, какой еще неприятный разговор впереди?..

Может, ночует брат у кого? Опять же повод для разговоров: приехали гости, а Валерий по чужим избам ходит. Да и к кому он пошел, к Терентию? К Макару? Два соседа сейчас и остались, Макар да Терентий. А может, решил он переночевать в кустах, наломать веток и соорудить, как в детстве, шалаш? Комары изведут…

И словно бы отвлекая от раздумий и тревог, в листве яблонь зашелестел дождик, закапал на лицо и волосы, будто бы суля нечаянную перемену. Забираться от дождя в копну Алексей не мог: копна разворошилась бы и сено намокло. Надо было возвращаться на сеновал.

На входе во двор, между опустелой собачьей конурой и давним старым кустом смородины, возле которого копались обычно куры, Алексей невольно взглянул налево, туда, где были для въезда во двор ворота и где светлела не застланная тучей полоска ночного неба, и на фоне этой ненадолго светлевшей полоски, он увидел брата, входившего во двор.

Зачем он крадется, зачем поднимает так высоко ноги, как в лесу на охоте, чтобы не выдать себя треском сучка?

Алексей присел под смородинный куст, отчетливо видя снизу, как под окнами дома, совсем рядом прошел Валерий. Миновав будку собаки, он неожиданно свернул в сад, к той самой копне, откуда только что отошел Алексей.

Пес обнюхал, обежал куст и очутился рядом с Алексеем, но не залаял. Собака потерлась, лизнула радостно руку и убежала к будке, на свое привычное место.

Дождь усилился, а разом с ним усилилась и боль в сердце. Давно бы пора сходить в дом за лекарством, да никого будить не хотелось. Алексей выпрямился и с немалым усилием и напряжением отошел под кроны кряжистой, раскидистой старой яблони, где было сухо.

Здесь он осторожно улегся подбородком на руки и продолжал наблюдать за Валерием. Брат обошел несколько копен, оглядываясь, точно опасался, нет ли кого на крыльце и во дворе. Вот Валерий включил на противоположной стороне дома, на веранде, свет, и, скрипя раскладной отцовской кроватью, лег, не гася света, с кашлем и шумом.

Убийство лосенка, грустные, понимающие глаза племянников, вечерний разговор братьев, похожий на ссору, и непонятное равнодушие Валерия, его нежелание согласиться с тем, что все-таки произошло убийство, которое он считал охотой, — все это ужасно расстроило Алексея.

Он лежал на траве под яблоней, и ночная листва лопотала и шелестела над ним, ровно бы заговаривая боль и тревогу.

«Дом без соседей, — повторял он мысленно слова Валерия и сокрушенно вздыхал: — Надо же: дом без соседей! Да, это верно — дом без соседей. Не пришли с войны, остались пирамидками по Европе соседи. А кто пришел — того уж нет: отработали, отжили свое — ищи их имена на погосте. А дети выросли и разъехались. Опустела деревня, и теперь по всем маленьким деревням не в новинку это: дом без соседей… И не потому ли живет человек без соседей так, словно никогда вокруг него их и не было? Не потому ли оскудевает душа? Ведь некому пожурить за лишнюю чарку, некому и похвалить за доброе дело. Вот и Валерий… Убил лосенка, не постеснялся при детях, при малых детях притащить добычу. А ведь убил, можно сказать, красоту! Более того — убил что-то и в братьях своих. Разве захочется отдыхать здесь, жить и ходить как ни в чем не бывало? А дети? Какими испуганными глазами глянули они на своего дядю! Он же, Валерий, не понимает и понимать не хочет подобных тонкостей. И как дальше проводить отпускное время, если племянники все время будут смотреть на своего дядю затаенно-испуганным взглядом? А хотелось еще дождаться поры, когда жена с Петюшей приедут сюда. Это зачем же? Чтобы Валерий еще и на их глазах истреблял живое? Нет, что-то здесь не так, в этом отчем доме, что-то не по прежним, не по отцовым канонам идет! И не лучше ли поскорее уехать отсюда?..»

Алексей лежал как раз под той яблоней, которую посадил в детстве сам. Его деревца удивительно хорошо и легко приживались. Росли буйно и быстро. Дубок же, посаженный на меже огорода, смотрелся уже как полувековой старец-крепыш.

Набрав силу, дождь лил в одном ритме. Земля в саду основательно успела намокнуть, но под Алексеем она оставалась теплой. Усталый и ослабевший, он испытывал безразличие ко всему на свете. И только одно упрочилось в его сознании с поразительной отчетливостью: ночь под яблонями до конца дней будет помниться.

Он осторожно поднялся и маленькими, ощупывающими землю шажками побрел в который раз к сенному сараю. От сырой, намокшей земли и травы холодило ноги.