Когда проснулись утром, Валерия не нашли. Не было и собаки. Племянники обежали дом, заглянули в баньку на краю рва и, озадаченные, вернулись. Детям не терпелось знать, для чего набивал дядя Валера охотничьи гильзы. Им объяснили, что он уехал рано лечить лошадку и скоро вернется. Дети поверили, успокоились.

О Валерии братьям сказала Нина:

— Ушел на уток с зарей.

— Разве охота открыта? — подивился Алексей. — По-моему, рановато.

— Он сам для себя открыл.

— Несдобровать ему с этой охотой, — вздохнул Костя. — Ох, несдобровать!

Алексей поутру осмотрел кусты смородины и предложил обобрать хотя бы куст, прежде чем уйти в лес:

— Каждый день по кусту, и незаметно все оберем.

С ним согласились — откладывать ни к чему, как бы дождь не полил.

За тем же столом под липами и завтракали. Поход в лес перенесли на вторую половину дня, после сбора смородины. Ходить по непросохшей лесной траве с утра — приятного мало. Допивая наспех молоко, Алексей поторапливал Костю. Услыхав разговор про лес, мальчишки присмирели, притихли.

— Мы сегодня только разведаем, — пояснил им Костя. — Узнаем, какие там ягоды, а потом вместе сходим.

— Ягод у нас и в огороде полно, — добавил, обращаясь к ним, Алексей. — Соберем эти пока. Дима, пособираешь с нами?

— Конечно! — ответил тот.

— А ты, Юраша, маме поможешь, — сказал Костя шутливо младшему.

Услышав, что старшего куда-то берут, а его нет, младший заревел, выронив вилку. Сообща кое-как успокоили, дав стеклянную банку.

Косте достался бидон, Алексею — эмалированное ведро, в которое следовало ссыпать каждому. Лиза и Нина занимались домом. Незанятых не осталось.

Ягоды брали обеими руками. Ветки гнули и выпрямляли, рвали снизу и сверху, и приятней работы, казалось, еще не испытывали. Резко, свежо и пряно пахли листва и ягоды. Бросая в тару, не забывали метнуть и себе в рот, но только крупные, налитые.

В половине двенадцатого вернулся Валерий, мокрый, небритый, в болотных сапогах и в оранжевой прорезиненной рыбацкой куртке. На скамью с ведрами бросил двух чирков, наказав Нине ощипать и подержать перед варкой в холодной воде, чтоб поуменьшился запах дичи. Привязывая собаку, он заметил копошащихся в кусте братьев с племянниками:

— Вы что, не ушли в лес?

— Как видишь. Перенесли на после обеда.

— Тогда и я с вами.

Лес, куда предстояло идти, Алексей знал как пять пальцев. В нем было несколько полянок, где появлялись первые в сезоне грибы. До леса километра четыре. Вблизи же деревни преимущественно рос ольховый кустарник да задумчивые над ручьями ветлы и березы по деревенским улицам, посаженные школьниками лет тридцать назад. Среди тех, кто сажал тогда, были и Алексей с Валерием.

Через несколько часов ведро было полным, и Лиза решила ягоды предварительно просушить на солнце, перед тем как протирать в мясорубке.

Валерий, с невиданной основательностью заснаряжался в лес. Отдохнув и позавтракав, он решил идти заодно с ними, и получалось, что на работе не существовало за ним никаких обязанностей, и до приезда братьев он никогда в лес не хаживал. Тщательно осматривались, подгонялись и проверялись им болотные сапоги, патронташ, брезентовая куртка и ружье.

Не сговариваясь, старший и младший братья почувствовали неловкость. Ветеринарная работа Валерия требовала присутствия на скотных дворах и в поле — мало ли что случится. Судя же по обстоятельным и привычным сборам, эти обязанности почему-то Валерия не трогали…

Если еще Алексей и Костя были отпускниками, то Валерию лучше бы трудиться бок с бок с другими — в горячую на селе пору. Кто бы ни шел в лес в это время — непременно подвергался деревней молчаливому осуждению, слывя лодырем и байбаком.

Не мог об этом не знать Валерий, не мог… А тем не менее собирался. Ветеринаром он слыл неплохим, окрест отзывались о его способностях с похвалой. Такой лекарь-специалист и вдвойне дорог. В доме до сих пор хранились стопки его студенческих конспектов и дневник по ветеринарии. Случалось, Валерий заглядывал в них. В детстве ему хотелось лечить животных, и после восьмилетки Валерий поступил в ветеринарный техникум.

Деревня брату была и рада и недовольна им. Денег за лечение он обычно не брал, но от разных там рюмочек, посошков и стаканчиков не отказывался. Зная его привычку, заранее запасались бутылкой на случай, если заболеет корова, овца или теленок. Но чаще заболевали поросята и свиньи. На бутылку Валерий клевал, как на приманку рыба.

За обедом Алексей думал, что в конце концов пусть идет и Валерий, разубеждать значило бы породить между братьями отчужденность, не портить же из-за этого отпуск.

И тотчас же Алексей отыскал в сенях плетенную для грибов корзину, купленную еще на столичном рынке, и за оградой высыпал из нее мусор.

Костя медлил, задерживался, отыскивая что-то из одежд для леса. Валерий тем временем осматривал каждый патрон, помечая на них, где картечь, где дробь, а в каких и пули.

Малыши, наблюдая его возню, спросили:

— А зачем пули, дядя Валера?

— Кабанчика, Дима, застрелим — мясо будет. Лосеночек попадется — в Ленинград шкурочку повезешь. Лосеночек летом вкусный-вкусный, — умилительно растолковывал он малышам. От разъяснений такого рода становилось как-то не по себе.

— А отчего вкусный он?

— Молочком летом кормится, листочками, травкой…

Семья Кости в избытке привезла запасов, и в охоте не было ни малейшей нужды, ни какого бы то ни было смысла. Позаботился о продуктах и Алексей. Знали ведь, что коровы сестра с братом отныне не держат. А надо бы… Здоровому мужику — и чтоб не хозяйствовать? Чем же иным в деревне и заниматься?

Валерий, похоже, предпочитал уповать на дичь.

Время неслось, братья копались — и Алексей нетерпеливо позвякал им грибным ножиком по железной дверной щеколде:

— Я потопаю, догоняйте.

— Хорошо.

— Иди деревней, дорога лучше, — посоветовал ему Валерий.

— Ладно.

Дьявольски не хотелось идти этой дорогой, зная, что следом пройдет с ружьем брат. В таких случаях встречные непременно вспомянут отца. Каждый знал, что за свой век перепахал, засеял и вырастил отец столько, что, вероятно, добытого им хлеба и мяса хватило бы прокормиться целому городу. И подкрадывалась несуразная, нелепая мысль, что отработал на земле отец и за сыновей еще и, когда умер, сыновьям и делать-то вроде нечего, кроме как охотиться среди лета…

Отец бы не признал такую охоту.

Надо бы проведать в ближайшие дни родительские могилы: прополоть, подновить, где подправить. Нина всегда ждала братьев, чтобы всем вместе побыть на кладбище. Хорошо бы взять и племянников. Дима, пожалуй, еще помнил деда. В последнее лето отцовской жизни Костя с Димой приезжали в отпуск, Алексей тоже тогда приехал. У Валерия же были какие-то нелады с семьей, и он отсутствовал.

Докашивали отведенный отцу лужок. Трехлетний Дима носился за стрекозами, цепляясь за траву, падая и тут же вскакивая. Отец тем летом как-то поусох, поубавился и поник особенно заметно после перенесенного зимой гриппа, давшего какое-то осложнение. Однако же не лежал, не расслаблялся, брался с рассветом привычно за дело. Оби докосили тогда лужок меж кустами, а затем граблями ворошили траву — просушивали. «Дима, не топчи травку, гуляй по скошенному!» — заметил малышу Костя. Отец тут же возразил: «Не мешай ему. Пусть играет. Пусть смотрит на наше дело. Может, больше-то и не придется побывать здесь…»

И без вздоха и сожаления добавил как ни в чем не бывало:

— Пока внук вырастет, я умру уже. Откуда еще узнать ему, как косят сено.

Сказал спокойно, и пророческим этим спокойствием только потряс тогда. Будто наперед глядел. Осенью старик умер. Теперь же, когда нет ни овец, ни коровы в хозяйстве, и подавно некому приобщить детвору к дедовскому занятию. Иногда, правда, Валерий косил в огороде, но лишь на продажу. Да и трава перестаивала, делалась жесткой, с трудом сушилась, далеко было это не луговое сено.

Помнит ли сейчас Дима дедовский давний покос? Наведаться бы туда, узнать, каким выглядит луг теперь. Сходить с мальчишками и Костей. И день за днем выстраивался план отпуска: и это не забыть, и то не упустить — на пустое и праздное времени не оказывалось.

По сторонам улицы на огородных кольях у изб сушилась посуда: жбаны, стеклянные банки, подойники — знакомые в обиходе вещи, в избытке когда-то водившиеся и у матери. После продажи коровы они с видимой заметностью поубавились. Договориться бы постоянно покупать молоко у кого-либо, не питаться же только привозным, надоевшим в городском доме.

Некоторое исключение утром составили котлеты — подлинные, мясные, с неузнаваемым, непривычным вкусом. Костя, завтракая, шепотком пояснил: «Валерий неделю назад лосенка убил. Хотели и тебе приберечь, положить в лед на ферме, но Валерий охотничьему псу скормил. Собаке мясо необходимо».

В разгар лета деревня выглядела почти вымершей. Вряд ли лучше смотрелась она и зимой. Из писем Нины было известно кое-что о деревенских событиях. Вот дом тракториста Сашки, работающего, вероятно, в поле на заготовке силоса. Дальше — безлюдный двор мастеровитого кузнеца Леньки, за ним улица неожиданно ломалась, дома смотрелись как выпавшие из гусеницы траки и даже целые звенья, брошенные как попало в поросшую полевую траву. А там — запустелый дом старшего брата Леньки, известного окрест столяра, доброго и покладистого.

Дом Степана Еремеева тоже осиротел. Степан поутру умер за чисткой картошки. Избенка старухи Яриковой лишилась сына: темной осенью утонул в пруду. Перевелись в большинстве домов мужики.

Дом же Кирилла Строгова опечаливал особенно. Строил его Кирилл на совесть, тщательно выбирал лес, как говорится, бревнышко к бревнышку, чтоб было звонкое, гладкое да со смолистой желтинкой. Похожего дома ни у кого и не было. Душу вложил мужик. Трое детей, хозяйство, до самых кустов на отшибе огородный участок. Детные семьи в деревне и вообще были наперечет. И потому, наверное, гордился Кирилл своей малышней.

Ничего не понадобилось мужику. Начальную школу, как только детей поуменьшилось, тотчас же разобрали для других нужд. Оставшуюся горстку ребятни отвезли осенью в интернат. Определил туда своих и Кирилл. Голос детворы долгой зимой слышали чаще по телевизору. Телевизионная антенна огромным пауком до сих пор темнела над крышей. Разъехались друг за другом кто куда соседи. И оказались Кирилл с женой одни в новом доме на опустелой улице. Смотреть телевизор изо дня в день надоедало.

Первой сдала Анна — жена Кирилла: подвела печень. Весной, придя на кладбище, указала бабам бугорок со склоненной березой, так приглянувшийся ей. Под березкой именно хотелось лежать Анне. Не поверили, думали, дурь нагоняет баба. К осени Анны не стало. Взвыли бабы, помня о просьбе-наказе. Без жены Кирилл потерялся. Посватался было к вдовой соседке, но та отказала. Когда умер Кирилл, детей растили и воспитывали дальше родственники.

Мужики были теперь на счету каждый. Многие с первого до последнего дня провоевали: уцелели под пулями, бомбами, выжили в блиндажах и окопах, а поумирали дома.

Кирилла похоронили рядом с женой, под той же облюбованной Анной березой. Поставили деревянную пирамидку с жестяной звездочкой, как участнику финской и Отечественной войн и как коммунисту, вступившему в партию еще на фронте.

Надо бы точнее узнать обо всех у Нины. Сама она повидала такого, что и врагу иному не пожелаешь: немцы угоняли ее на рытье окопов, девчонкой увозили в Германию, и Нина бежала по дороге, предпочитая неметчине смерть на родине у себя, когда поезд вынужденно остановился на ее станции и охрана попряталась, увидав самолеты со звездами. Наметанным глазом и фронтовым чутьем летчики угадали, что в вагонах были свои, и бомбить не стали.

Уже после освобождения, работая на прифронтовом полевом аэродроме и готовя боекомплекты для приземлявшихся ненадолго летчиков, сестра поведала им о своем побеге и была удивлена, что самолеты над станцией были ее же пилотов, которым она в числе других помогала.

Немало знала и помнила Нина: кто почему и куда уехал, кто и как вернулся с войны, кто партизанил и отчего и когда умер. Нелишне бы наведаться и в сельский Совет, тоже небось нашлись бы интересные документы и сведения.

И не заметил Алексей, как очутился на заокольной дороге. Нагоняли показавшиеся Валерий и Костя.

Своим землякам был он вообще-то обязан всем, что развил и отшлифовал в себе за годы учебы и жизни в столице. Не простой и не легкий опыт их ни разу не подводил его, не давал покривить душой, ни вообще принести пусть и маленькое, но зло другому.

Годы учебы и взросления, конечно, множили знания и копили опыт, но душа-то таилась прежней, какой заложена была здесь родными людьми; им-то в первую очередь и был он признателен.

Голоса братьев приближались, и Алексей в ожидании своих присел на обочине. Костя, вероятно, все так же рассказывал о чужих портах, разных городах и странах. Валерий спрашивал о них при любой возможности. И выговориться бы уже Косте впору, но что-то да припоминалось новое.

День ровно бы приглашал сегодня к цветным травяным полянам, росшим споро хлебам, к листвяному шуму близкого леса, дары которого Костя-школьник отправил однажды посылкой старшему брату в армию, в суровое Забайкалье. Без конца вспоминал потом Алексей о младшем брате и о любимом лесе, куда сейчас направлялись.

Братья нагнали его, поравнялись, и Костя в оправдание как бы сказал:

— Юраша бежал и плакал все. Папа, говорит, я тоже с тобой.

— Ты его покатай лучше на лодке, — посоветовал Алексей. — Вечерком, когда вернемся.

— Где ее взять, лодку-то?

Дом Полухиных хотя и на отшибе, и крайний к озеру, а без лодки. Под окнами когда-то лежали аккуратно сложенные отцовские доски. Часть их Валерий успел кому-то сбыть, но самые длинные и широкие, наиболее годные, пока хранились. Которое уж лето Валерий обещал смастерить плоскодонку, однако дальше заверений дело не сдвинулось.

— У Терентия-соседа можно взять, — буркнул он, поправляя ружейный ремень.

— Рыбачит он на закате, — заметил Костя. — Лодка самому нужна.

— Ничего, даст, если скажу. Корову лечить, так прибегает, — с холодной трезвостью рассудил Валерий.

— Корова в деревне — то же, что молочная фабрика. Без нее тут не обойтись, — возразил ему Костя.

И Алексей обрадованно встрепенулся: не забыл младший брат мудрое отцовское сравнение, слышимое ими не раз. Стало быть, и его всерьез волновали опустелые двор и хлев, иначе бы суждение отца не запало.

Валерий был самым высоким из них, почти в два метра. Закинутое небрежно ружье-двустволка выглядело на нем простой палкой-дубиной. Плечи обтягивала серая старая куртка — одежда ветеринара. Был он длинноног и широкогруд, с лицом крупным и плосковатым, с непостриженными на затылке волосами, нарочито отпущенными по моде. Лоб Валерия рано испещрили морщины, щеки были в прожилках и ранних складках; шагал он размашисто и неловко. У брата в последние годы явно выработался странный шаг — нескладный, с легким пошатыванием. Ременный патронташ туго опоясывал ветеринарную куртку. Видом своим Валерий напоминал из болот вышедшего киношного партизана. Движения рук его тоже гляделись неточными и не в меру суетливыми.

Лет до шестнадцати, помнилось, Валерий оставался ростом пониже Алексея, затем произошел странный скачок. После службы он не узнал брата: из щуплого белокурого подростка тот превратился в некоего великана, к тому времени завершавшего учебу в ветеринарном техникуме.

В семнадцать Валерий уже покуривал и выпивал с более старшими по возрасту студентами и, как заметил Алексей тогда еще, с нарочитой грубоватостью и бравадой вел и держал себя не только с меньшими и младшими, но и с отцом и матерью. Прежние замашки прорывались в нем и теперь.

Сзади, со стороны деревни, внезапно послышался гул машины.

— Мои знакомые из соседнего колхоза. Может, подъедем? — предложил братьям Валерий, поднимая руку. — Подбросят куда надо.

Алексей отговорил. Заляпанный с кузовом грузовик, подпрыгивая, скрылся в кустах.

При виде леса в душе братьев нарастал трепет. В лесу была им известна заросшая папоротником поляна, когда-то обнаруженная Алексеем, скорее даже полянка, поляночка с ранними лисичками под папоротниками, о которой впору слагать стихи да песни. Ноги сами несли к ней братьев, и чем меньше идти, тем становилось нетерпеливее.

Валерию ходить в лес — дело привычное; по словам Нины, он охотился едва ли не ежедневно. Охота да ночная рыбалка сетями и были основными его увлечениями, В этом деле, казалось, Валерию не было равных. Здесь он как будто сполна и нашел себя.

У березовой рощи братья разошлись. Валерий, сняв ружье, направился к овсяной меже у леса, надеясь вспугнуть там птицу. Алексей же с Костей углубились в рощицу, держа в одной руке по складному ножику, а в другой — по грибной корзине. Торопливость объяснялась для обоих одной и той же причиной: увидеть скорее первому гриб.

Повезло Косте.

— Есть! — закричал он вдруг из лозовых кустов радостным возгласом. — Подосиновик! Второй… Третий!..

Три красных небольших подосиновика со срезанными аккуратно ножками переходили из рук в руки, братья разглядывали и нюхали, словно бы убеждались в их подлинности и грибном достоинстве.

Привычке разглядывать гриб научил их отец. Он по одному лишь запаху определял не только возраст гриба, но и под каким деревом и в каком месте рос.

— Под дубом! Под молодым, в траве, — говорил он, к примеру, о боровике, принесенном детьми. — А этот вот — в сосняке на песках.

Как будто нарочно ходил и запоминал знакомые грибные места. Родился и вырос отец у леса, и, вероятно, отсюда было и его знание.

Нашел вскоре и Алексей несколько подосиновиков и подберезовиков, но червивых, состарившихся, почерневших — ни одного хорошего. Но ждала полянка, та самая, откуда никогда еще, сколько помнилось, не возвращался никто пустым. Лисички всегда выручали. Так ли, иначе, а и в самое негрибное, невезучее время он все равно набредал на них и радовался им всякий раз, когда бы ни приезжал на родину.

Ждал и надеялся он и сегодня. Рощица и лозняк были всего лишь густо заросшим местом, где сквозь траву грибу и пробиться не просто. В траве он сопреет, сморщится, сгниет. Удачу надо ждать впереди, а не в расхожем месте.

Заветная полянка с желтизной лисичек была уже где-то рядом. Любил Алексей теневые сухие места. В них-то и поджидало обычно везение, приваливало грибное счастье. С корточек, припав глазом к земле, далеко кругом просматривались снизу и белые, и подосиновики, и подберезовики, небольшие и крепенькие как на подбор — гриб к грибу. В сухих местах гриб плотен и крепок.

Сердце настраивалось на лесное вольное ликование и грибную удачу. Цветы, травы, деревья — хотелось сотворить для них нечто святое и доброе. И ничего в том не было удивительного. Сказал же Пушкин когда-то книгам: «Прощайте, друзья…»

— Пойдем, Костя, — поторапливал Алексей брата. — Дальше наберем, вот увидишь. Там знаешь какие: желтые, чистые — сами в корзинку просятся.

Верилось, что впереди места более удачливые, как и неузнанные, непрожитые еще годы. Правда, потом однажды прозреешь и поздним осознанием вдруг поймешь, что лучшее-то и минуло, осталось в прежнем, забытом времени, каким бы трудным оно иногда ни казалось.

— Посмотрим, — улыбался Костя, радуясь детской восторженности старшего брата-доцента. — Посмотрим.

Валерий с ружьем давно оторвался от них, в надежде набрести на ранний тетеревиный выводок. Охотничьи приметы и выработанное чутье, вероятно, подсказали ему, где могли находиться зверь и птица. Бредя краем леса, он несомненно слышал голоса братьев и знал, где, перекликаясь, они находятся.

Полянку с лисичками он также хорошо знал. В заболоченном лесу Алексей обнаружил ее случайно, по незаметному узенькому перешейку. С тех пор она была его маленькой тайной и радостью, из-за которых, признаться, приезжал он иной раз на день-два из столицы. И ни с кем, кроме среднего брата, в деревне не поделился, боясь, что вытопчут. Набрел же он на полянку, собирая для заболевших отца и матери землянику. Природа с того раза словно бы заменила ему родителей. Временами он стремился к ней будто на исповедь. Когда же случалось бывать в Подмосковье и подкрадывалась грусть по родным местам, по ромашковым лугам и березовым колкам, припоминалась тогда и грибная полянка в сухих нетронутых папоротниках. В груди теплело при мысли о ней, влекло в покинутый бревенчатый дом. И медленно оседали, как чаинки в стакане, разные огорчения.

— Скоро эта поляна? — спросил Константин, отмахиваясь от комариного гнуса.

Комары будто ждали братьев, набрасывались в тени с небывалым остервенением. И не помнилось, чтобы столько встречалось их в середине лета.

— Это потому, что дожди лили, — заключил Костя. — Зато теперь постоит погода.

— Почти пришли, — отозвался Алексей. — Здесь уже рядом.

Сам не осознавая, он произнес это полушепотом, по привычке входить в лес тихо.

Настрой на грибное везение подстегивал их идти скорее. По девственным кустам и траве Алексей убеждался, что на полянку этим летом как будто не забредал никто, иначе дикие кабаны не стали бы минувшей ночью здесь рыть. На неприметном перешейке к поляне нетронуто краснела и первая малина. Добираться к грибной поляне через болота, да после дождей — никто не рискнул пока.

Алексей и Константин, добредя до поляны, удивленно крутили головами: вырубленные березы, спиленные ели, сучья поваленного осинника скрыли под собой хрупкий разлапистый папоротник. Поляна осиротела, лишилась самых высоких елей, берез, осин, под которыми как раз и росли грибы. Сучья захламили и скрыли именно те места, куда попадало солнце, умеренно прогревая грибницу и папоротники.

К лесной окраине прямиком уводил заплывший след гусеничного трактора. Вырубали, несомненно, перед весной, добираясь промерзшим болотом. Искать что-то под навалом лежащего хвороста не имело ни малейшего смысла: по всей поляне трактор, разворачиваясь, сдвинул землю, соскреб гусеницами верхний слой, распахал полянку до самых краев. Не один год, если не десятилетия пройдут, прежде чем возникнут опять здесь лисички.

— Тут нам нечего делать, — посетовал Костя. — Идем.

Он сразу понял, что Алексей расстроился и будет медлить и размышлять.

— Идем, идем, — настойчиво повторял он.

Ничего не оставалось, как уходить. Винить за порубку было совершенно некого, да и выглядело бы не совеем справедливо: кто знал, что песчаный этот бугор ценен грибами, впрочем, только ли этим? Он был еще укромным, тихим приютом зверям и птице. Однажды Алексей обнаружил здесь даже подготовленную к зиме медвежью берлогу с наломанными и натасканными в огромную кучу ветками.

И невольно освежились в памяти прежние встречи с благодатной полянкой. Тихо и незаметно таился он здесь, чтобы не отучить пастись лосих с лосятами. Случалось, они вставали с неохотой из папоротников и, лениво хрустя валежником, удалялись под лесной полог, покидая на время человека на корточках, срезавшего складным ножиком желтые пятна лисичек. Как-то лосенок отстал от матери, и она, тревожась и нервничая, ждала его, с любопытством разглядывая человека с корзинкой.

Грибов выпадало обычно столько, что Алексей не знал, куда и ступить. Он клал их в корзину не в беспорядке, а плотными, аккуратными рядками, вмещая как можно больше. Тихо и уходил обратно, не тревожа лесного забвения и покоя.

— Да идем же! — повторил брат. — Будут еще грибы. Я знаю тоже места не хуже. Идем?

Знал он их немало и сам и задерживался лишь потому, что чувствовал: отныне прощается навсегда с любимой полянкой. Бывать дальше на ней уже незачем. Деревья, как понимал он, вырубили на дрова, и, пока вырастут новые, пройдет целая жизнь. Рубка велась воровски, хотя лес и числился за кем-то, и вроде осуществлялся даже какой-то формальный надзор, но о полянке не знали, пока не подсказал, не навел кто-то. Видать, знавший и опытный был, выбирая место для рубки.

— Куда вы запропастились? — услышали они голос и оглянулись.

Валерий, высоко поднимая ноги, брел к ним с ружьем в руке.

— Ну как, есть грибы?

— А у тебя?

— Глухо.

— И у нас. А кто здесь рубил, не знаешь? — поинтересовался Костя.

— Знаю, конечно.

— Кто?

— Рубили мальцы зимой. На дрова. Трактором и вывозили по льду. Поблизости в поле яму с силосом вскрыли. Силос доставили, а после и дров в деревню подкинули.

— Здесь же настоящие бревна?! — показал Алексей на толстые пни. — Строительный лес!

— Да кому они нужны, твои бревна? Ни одного толкового мужика в деревне. Отвезли нарубленное, а потом пирушку устроили. Бабы угощали. А с тонкими дровами возня одна.

— И ты был?

— Был. Тогда же зимой и лосиху заделали. Аккурат под левую лопатку врезали, — пустился Валерий в подробности. — Вон за тем кустом свежевали.

— А шкуру куда?

— Как куда? Снегом засыпали.

Вопросы для брата были наивными, странными, и он отвечал на них с долей нескрываемого простодушия.

— Ну, а если бы милиция?

— Да какая милиция! — отмахнулся Валерий, закидывая за плечи ружье. — Мили-и-иция! Поедут они, ого!

Полянку покинули. Уходя, Алексей в последний раз оглянулся на нее. Добраться сюда милиции еще труднее, чем попасть в зимнее время в деревню. И пристыдить браконьера никто не пристыдит; мясо он непременно раздаст, и каждый будет доволен, что его не забыли, позаботились. Проехать сюда из района практически невозможно. Дорог серьезно не строили и как следует не чинили, уповая на трактора; проедут, вытащат, если потребуется. Объясняли поначалу неперспективностью деревень и отсутствием подрядчика, потом все же начали строить, вели пока вдалеке от деревни. После проливных дождей пройти по самой-то деревне нельзя было кроме как в резиновых сапогах.

В уборочную страду кое-где подсыпали еще бульдозером крупный песок, остававшийся месяца два дорожным подспорьем, до основательных первых осенних дождей. В лес же, кроме как на тракторе, вообще ни на чем не ездили, и то лишь в сенокос, когда волок трактор к стогам на колесном прицепе сено, да еще подвозили в зимнюю стужу корм для скота.

Сюда и впрямь никакой милиции не забрести. Ходить же егерям по колхозным полям и лесным кустарникам значило бы напороться на огонь шастающих браконьеров. По одному, по два их было в каждой деревне — профессиональных добытчиков.

Продолжая поход, оживленно разговорились, вспоминая, как искали мальчишками по лесным блиндажам и траншеям патроны, и везде, в любом месте леса, и по закрайкам, и в глубине натыкались на черепа и кости. Много их и отныне. Останки своих, как правило, попадались чаще, они угадывались по истлевшим сапогам, обмоткам, ботинкам, каскам, ремням, и никому уже не узнать — кем и откуда были они, безымянные защитники, павшие в осиново-елочных здешних местах. Фашисты, как давно приметили, зарывали своих убитых глубже, и обувь их попадалась с окованным каблуком.

— Братухи, расскажу-ка я вам забавный случай, — оживился Валерий. — Тут по весне как-то решили сруб для клуба собрать. Понадобился мох. Послали надергать двух мальцов. Наносили они мха к дороге и решили лопатой покопаться в траншеях. Только начали рыть и, елки-палки, наткнулись на скелет немца. Узнали по амуниции, обнаружили сумку рядом, а в ней бумажник, совсем целехонький, с пластмассовым внутри отделением. И представьте, елки-палки, коллекция денег: бельгийских, французских, норвежских, чуть ли не всех государств Европы. Не было одних наших, советских, видать, не достались. Но что нашлось в пластмассовом отделении? Фотография! Да такая, что, елки-палки, как будто вчера снимали…

Валерий остановился и начал закуривать. Братья, заинтригованные, ждали. После нескольких глубоких затяжек Валерий продолжил:

— Ну, так вот. На фотографии на этой два улыбающихся Ганса чистят картофель. И здесь же надпись: «Это — Россия!» То есть наш чистят картофель. Во подонки! Один — Ганс Хёпке, фамилию другого не разобрали.

— А где сейчас фотография? — спросил Алексей.

— Мы ее в клубе после прикололи. И надписали: «Доулыбались!» Может, у кого и сохранилась. Не знаю.

Алексей и Костя были бы не прочь взглянуть на снимок, и Валерий пообещал узнать, уцелел ли он.

Немало их сверстников в здешних местах поранилось. А некоторые и погибли. Случалось это по-глупому. Сколько же способов знали они, чтобы произвести взрыв. Самым простым было загонять в землю капсюлем кверху патроны. На капсюль ставилась и землей обсыпалась пулька, сверху по ней ударяли длинной палкой. Раздавался нутряной глухой взрыв, летели комья, и в маленькой дорожной воронке оставалась разорванная медно-латунная гильза. Никогда не узнать, кто изобрел эту рискованную забаву. Был это, несомненно, смышленый, догадливый мальчуган, которому бы стать конструктором или изобретателем, если только не погиб он и не покалечился во фронтовых лесах — несостоявшийся безымянный изобретатель.

Набрести в лесу на вырытый кабанами снаряд можно было и поныне.

Грибов по опушкам и ольховым колкам попадалось мало. Грибная пора этим летом запаздывала. Но вдоль опушки, особенно по заросшим траншейным склонам, красным-красно было от земляничных ягод. Никто не ходил пока и сюда, и ягоды висели почти перезрелыми. В субботу и воскресенье в деревню приедут из города, пойдут по грибы и землянику наверняка обнаружат.

Пора было спешить домой, и назавтра прийти сюда с ведром, кружками и стеклянными банками.

Константин и Валерий повернули к деревне первыми. Алексей же, приотстав, все заглядывал под папоротники, в надежде наткнуться на нечаянный боровик. Не приспело, из-за холодов задержалось явно грибное лето. И он поспешил за братьями и тотчас увидел, как Валерий и Константин остановились впереди, затаились, замерли, пригнулись и, запрокинув головы, с любопытством смотрели на верхушки деревьев.

И он тоже безотчетно замер заодно с братьями, толком не понимая зачем, но чувствуя, что так надо, чтобы не спугнуть их счастливого мига. Он не знал, что, затаясь, разглядывали они, и это было не столь и важно: две забавные, с растрепанными волосами головы. От восторга братья поснимали в эту минуту кепки. И что могло быть отраднее и милее двух братьев рядом? Они напоминали далеких прежних мальчишек. Валерий не хватился, не снял висевшего за плечами ружья, и Алексею показалось это каким-то добрым предвестием…

Он приблизился, и с ветвей над головами поднялись, дикие голуби. Он нисколько не сожалел теперь, что в лес пошел и Валерий, которому тоже, видать, хотелось побыть с приехавшими, наговориться.

И как хорошо и славно будет завтра идти опять — всем домом по землянику. То-то обрадуются, всполошатся сегодня, узнав про обилие этой душистой ягоды. У Нины болит давно печень, и где-то прочел Алексей, что земляника лучшее для нее лекарство, да еще безвредное.

Оравой прочешут они лесную опушку, выберут крупную ягоду, за мелкой же — и вторично можно наведаться. Надо бы и чернику разведать, может, также никем не тронута.

Наконец братья вышли в поле, где комары не преследовали. Часа четыре провели в лесу и немало устали. Вдали по дороге изредка пылили машины — день стоял в самом разгаре. Скорее бы к воде, после комариных укусов. Валерий неожиданно подбодрил:

— Не горюйте. Сейчас, елки-палки, подъедем.

— Как бы не так, — усомнился Костя.

— А вот увидите.

И, как только к дороге протопали, сзади и в самом деле затарахтела, кузовом забренчала колхозная машина. Узнали Валерия, затормозили.

— Привет, мужики!

— Привет, Валерий.

— В деревню подкинете?

Водитель согласно кивнул. И пронеслись поля, отсинело в стороне озеро, и приблизились редкие деревенские избы. У колхозного клуба машина остановилась, и братья слезли. Возле дома их первыми встретили малыши, с ними был и сосед Терентий.

— Покажите-ка, покажите-ка, с чем вернулись? — оживленно потянулся он к корзинам. — Да что так мало?

— Сколько нашли.

— Запоздалое лето, — потирая лысину, сокрушился Терентий. — Но должны появиться. Должны.

— Будем надеяться, — поддержал его Алексей. — А что же не заходишь к нам?

— Зайду. Непременно буду, — пообещал Терентий.

— Ждем. Всегда.

— Спасибо.

Племянники запустили ручонки в корзину, извлекли по грибку и, смачно понюхав, положили обратно, У Алексея же вновь обрадованно мелькнуло: жест несомненно был дедовский, переданный через Константина. Живуч и крепок, стало быть, полухинский род! Жаль, малышни не так уж и много в нем. У самого — один, у Кости — два, да один у Валерия, растет где-то под чужой опекой. Глупая, непонятная когда-то случилась с братом история.

После техникума Валерий лечил скот в пригородном совхозе. Встретил присланную туда молодую учительницу. Гуляли, дружили — учительница забеременела. Валерий был чересчур молод, горяч, многое не понимал и расписываться в загсе медлил. А вскоре родился мальчик, как две капли воды похожий на Валерия. Пытались родители вмешаться, одно лето внук провел даже у них в деревне, однако учительница осенью увезла его, вышла за другого замуж и тем самым дала понять, что с Валерием навсегда порвала.

Алексей знал, что семья не сложилась у Валерия не по злому умыслу, а по неумению создавать ее. Нина, любившая детвору по-своему, приняла больше сторону подруги Валерия, за что Валерий, не скрывая, сердился на сестру. Шло время.

Сыну уже было семнадцать, и после школы он поступил в университет, о чем Нина непонятным образом тут же прознала. Сказать брату она тем не менее не решилась.

Полухины шли по деревенской улице впятером: трое рослых, высоких братьев и двое малышей-крепышей, будущих в их роду мужиков.

Во дворе первым делом потянулись к ведрам на лавке. Племянники принесли себе кружки из дома. Пили, отрываясь и вновь припадая. С веселым гомоном ввалились в дом. Малыши ожидали обещанных рассказов о лесе, держались рядом со взрослыми. И старались во всем походить на них.

Детей усадили за стол с мужчинами, дали вилки и ложки.

— В лесу так, — рассуждал Валерий, — кто первый набрел, тот и унес. Главное, не ленись. Не зевай. Лес, он всегда выручит, за ним можно жить…

— На то и лес, — поддержала Лиза.

— Не за горами и малина, — встряла и Нина. — Много ее видели?

— Достаточно.

И щемяще радостно отозвалось в душе от удачно начавшегося отпуска. Не мог не окрепнуть здесь Алексей от бодрящей колодезной воды родных мест, от встречи с сестрой и братьями, с племянниками — с любым и каждым, кто навестит этот бревенчатый дом, завещанный им родителями.

— Вот наварим варенья маленькому Юрашке! — проговорила Лиза. — Всю-то зиму есть будет, да?

— Даа-а-а…

Напрасно же не взял Алексей своего Петра, какая бы троица племянников получилась. Пусть смотрели бы на дядьев и жили затем такими же дружными и согласными. Надо бы съездить в город и позвонить жене и уговорить посадить мальчишку в поезд, а дальше он уже встретит парня.

— Господи, а сахару-то и не-е-ет, — спохватилась Нина. — Земляника — ягода нежная, быстро попортится. Как это я забыла?

— Почему ты говоришь нет? — изумился Костя. — Ерунда. Пойдем и купим. Я вот и схожу сейчас.

— В магазине нет, Костя. Не подвезли.

— Это летом-то чтоб в селе сахара не было, — буркнул Валерий. — Ну, водки, я понимаю… Ее много надо, вина там, а сахар?

— Дороги, наверно, плохие, — предположил Алексей.

— А за озером он есть.

— Где, ты говоришь, Валера? — не расслышала Нина.

— За озером… — нехотя повторил брат. — В совхозном магазине, елки-палки. Там и покупать-то некому, три калеки.

— А и правда, — поддержала Нина, — давай, Лиза, сегодня наведаемся.

— Далеко это?

— В обход километров пять. А на лодке километра не будет. Перевезете нас? — обратилась Нина к братьям.

— Перевезем, — откликнулся первым Костя. — Только надо взять ключ у кого-то.

— У Терентия, где же еще, — посоветовал Валерий.

— Так вы ешьте, а я быстренько принесу, — засуетилась сестра. И тут же побежала через выгон к Терентию. Вскоре она вернулась с ключом: — На два часа дал. Сын приехал, пойдут рыбу ловить.

— Я вас перевезу, — вызвался Алексей, которому давно хотелось взглянуть на озеро с лодки, погрести веслом и вообще окунуться в забытую деревенскую тишь.

В доме отыскали полиэтиленовые пакеты под сахар и вещевой мешок. Алексей дал Нине денег.

— Так много! — сказала она.

— Килограммов десять берите, ягод — пропасть.

— Все равно много.

Пока братья были в лесу, сестра с Лизой наводили порядок; протирали окна и подоконники, подметали пол и травили мух, налетавших невесть откуда. Затем нашлись дела во дворе. Лиза занялась смородиной, засыпала ягоды в мясорубку и прокручивала, добавляя сахар. Нина тем временем отнесла на озеро половики, прополоскала и расстелила сушить на траве у дома. Племянники всюду сопровождали ее и обо всем спрашивали. Особенно интересовал малышей колодец. Они дивились, что вода появляется не из-под крана, как в городской квартире, а возникает в ведрах откуда-то из другого места.

Нина повела их к колодцу, поставила на приделанную скамеечку ведра, взяла очеп и на крюк нацепила стоявшее отдельно ведро.

Повесив ведро сбоку колодца на привычное место, Нина принесла свежую воду как раз к возвращению братьев. Она ни на минуту не присела, не прилегла, была в непрерывных делах — и внутри, и вокруг дома.

Наскоро поели братья и вот уже подгоняют, торопят друг друга по новой: Костя — ореховое удилище искать, Алексей — лодкой править, Валерий снаряжается куда-то…

Алексей взял под поветью весло и пошел с Ниной и Лизой к озеру, к лодке, примкнутой меж двух олешин. Консервной банкой вычерпали из лодки воду. Лиза села на нос, Нина разместилась на шатком сиденье-лавочке. Алексей оттолкнул лодку с кормы веслом, и она медленно выплыла из камышового затончика под олешинами.

Лиза и Нина жадно и весело поглядывали кругом, словно видели озеро впервые. Они радовались, что ненадолго оторвались от привычных и непрерывных своих забот. Встречь плескалась, лопотала вода. Прибрежные камыши и росшие за ними кустарники становились шире и выше. Плавание представлялось таким же заманчивым, как и хождение в лес. Плыть и видеть с середины озера как на ладони свой дом и прибрежные дали было волнующе и приятно.

Днище слегка подтекало, и поэтому сидели в лодке босыми. На берегу Нина с Лизой поторопились к совхозной деревне, спешили до закрытия магазина. Берег хотя и безлюдствовал, но оставлять лодку без присмотра женщины не посоветовали.

— Как же вы донесете? — возражал Алексей.

— Дотащим как-нибудь. Лишь бы купить. Ты лодку лучше карауль.

Женщины скрылись. Алексей выволок лодку и пошел смотреть, нет ли ненароком вдоль берега шампиньонов. Он помнил, что после стекавших в озеро дождевых потоков на скатах и склонах появлялись прежде грибные гнезда, правда ближе к концу лета, но иногда шампиньоны бывали и в эту пору.

Солнце подбиралось к холмам, от ольховых кустарников ложились прохладные тени. Грибов не встретилось, и Алексей вернулся к лодке, опасаясь, как бы действительно не угнал ее какой-нибудь шатун рыболов.

Противоположный берег ярко пылал и светился от предзакатья; там была отмель с прогретой, как нигде к концу дня, водой. Алексей столкнул лодку и быстро погреб туда, решив выкупаться и вернуться к приходу Нины и Лизы. С противоположного берега он мог видеть дорогу и женщин.

Мелкое дно здесь прозрачно смотрелось сквозь воду. Наскоро сняв одежду, он бултыхнулся и проплыл взад-вперед. Хорошо выкупаться в местах, с детства знакомых, где однажды с Валерием они едва не утонули.

А тонули дважды, и никому потом не сказали. Первый раз — в начале зимы: палками глушили сквозь лед на мелководье налимов. Под Валерием лед неожиданно проломился. Одетый в перекроенный кожушок и подпоясанный к тому же веревкой, брат оказался по грудь в воде. От страха и жалости к брату Алексей едва не расплакался, казалось, что вода затянет Валерия, и он вот-вот скроется подо льдом.

Теперь уже не упомнить, кто первый догадался и крикнул — то ли брат, то ли сам Алексей, в несколько секунд Алексей выдернул мальчишеский брючный ремень и бросил конец его Валерию. Кажется, оба они после ревели и умолчали о случившемся дома. Просто упали в лужу, и потому, мол, одежда мокрая.

Второй раз тонули в мае: с долбленки-лодки, обламывая нависшую над водой черемуху. Майский день словно бы настоялся на ее запахе, ломали самую расцветшую, только с воды, откуда и можно было ее достать и положить в лодку.

Ветки удачно разместили поперек долбленки. Перешагивая через них, Алексей оступился. Страшным было не то, что он окунулся в майскую воду, а то, что дно оказалось вязким. Он медлил хвататься за лодку, опасаясь перевернуть и надеясь, что выберется и вплавь доберется до берега.

Ноги, однако, увязали глубже, мокрая одежда тяжелила, и все же он вскарабкался осторожно в лодку. В памяти удержались успокаивающие слова Валерия, хотя голос брата, помнится, и был растерянным, донельзя испуганным.

И странно представить сейчас, что мог погибнуть один из них, что мог остаться он без Валерия, а брат — без него.

Но почему все-таки Валерий не встретил вчера на станции? Почему? Спрашивать об этом казалось неловко, в конце концов — дело Валерия. Хотя сам он в Москве обязательно бы встретил брата.

Алексей не торопился одеться и, сидя в лодке, обсыхал голышом, согретый предзакатным теплом. Он зорко следил за дорогой. Прошлое вспоминалось, как вспоминается часто многое в минуту уединения. Ощущение такое, словно рожден ты заново. Боясь оказаться застигнутым без одежды, он начал медленно одеваться. В малиннике на берегу успел заметить созревшие на припеке ягоды, но сорвать их уже не было времени: из-за холма вдалеке показались Нина и Лиза. И Алексей неистово погреб к ним. Сестра с Лизой почему-то пробыли в магазине дольше, чем обещали…

По их лицам угадывалось какое-то скрытое огорчение. Он быстро освободил Лизу от рюкзачных лямок.

— Я сама вначале несла, — зачем-то оправдывалась Нина, — да печень что-то расшалилась…

Он взгромоздил на себя мешок, поправил лямки, и все трое двинулись к лодке.

— Надо тебе серьезно печень лечить, — посоветовала сестре Лиза.

— Надо бы, — согласилась Нина, — да как? В деревне у нас сейчас врач из Москвы отдыхает, отставник-полковник. Схожу завтра к нему. Да что это я?! Завтра же за земляникой! — спохватилась сестра.

— Вначале пусть врач посмотрит, а потом уж пойдем, — посоветовал Алексей.

— Подлечиться бы надо в районной больнице, да дом не на кого оставить…

— Как не на кого? — Алексей замедлил шаг, недоуменно уставясь на Нину. — А на Валерия?

— На Валерия, говоришь… — произнесла сестра с неохотой и почему-то отвела взгляд к озеру.

— На кого же еще?

— А вернусь куда потом?

— Сюда же.

— Сюда же… На голое место. Ни кола ни двора не будет.

— Как это?

— А так. Я — за порог, а он с молотка все пустит. Корову отвел…

Нина неохотными, скупыми урывками отвечала дальше приезжему из столицы брату. Выяснялось, что у себя в Москве он был далек еще от существующей здешней проблемы: приезжал, отдыхал — с виду будто бы и нормально все. Природа, раздолье, воздух, а выявилось, что серьезно-то и не заглянул ни разу в глубь жизни. Истина и правота внезапно проснулись и заговорили в Нине. Но чувствовалось им и другое: жить проблемами собственной семьи и отчего дома одновременно, да вдобавок непростыми служебными делами — недолго и самому надломиться. Он имел с семьей кооперативную квартиру, гасил постоянно ссуду, не бедствуя, конечно, но и не имея, по сути, ничего лишнего. Свои трудности решал он сам, и сам же за них был в ответе. Брату же и сестре оставили нажитое и наработанное родители, приобретать крупное что-то покамест не было необходимости, а в итоге их нехитрое с виду жилье куда запутаннее, чем могло показаться вначале.

— Что-то я не пойму вас… — произнес в смущении Алексей, окончательно выбитый сестриным откровением.

Голос Нины сломался, она закашлялась. Алексей не торопил. Теперь уже сестре не оставалось ничего, как до конца выговориться.

Охотничьей страстью когда-то переболели и сам Алексей, и Константин, имевший школьником одноствольное, купленное родителями ружье: росли как-никак на природе. Но жизнь свою охоте не подчинили, а, наоборот, быстро забыли и в конце концов к ней остыли, никогда не взяв с тех пор ружья в руки.

От рассказов ее точно бы потускнело летнее предвечерье. Какая-то неразгаданность крылась в страстном охотничьем увлечении брата, жившего себе в удовольствие на приволье.

Из-за проклятой охоты Валерий не вспомнил никогда и собственного сына, росшего без святых отцовских забот и помощи. Жизнь Валерия свелась к убийству кабанов, лосей, бобров, белок, енотов, и это занятие с годами превратилось в основательную привычку.

Охота перешла незаметно в профессиональное увлечение. К чему и зачем хозяйство, если природа выручит? В безлюдных местах сам хозяин себе, а если поделиться еще и добычей, нанесут взамен чего угодно: и огурцов, и молока, и картошки. И не надо в огороде возиться. Мяса же обычно хотелось каждому, а дичинки — и паче. Психология сельчан Валерием, безусловно, учитывалась.

Как старший, Алексей понимал, что разговор с братом теперь неминуем. Надо бы как-то заставить его задуматься, но как?

Отворачивая лицо, Нина всхлипывала.

Права сестра несомненно в одном: будь давние прежние мужики, многое здесь не привилось бы, но где они, где прежние? На кладбищах под березами, пирамидами да обелисками по Европе. Десятками мужиков забирала война, вернула же единицы. Из них один и остался теперь, Макар Дуднов…

Рюкзак с покупками в лодке Алексей держал на коленях, чтобы не замочить. Борта лодки осели. Из-за рюкзака грести было несподручно. Плыли по гладкому, зеркально-спокойному озеру. Ранний месяц успел подвеситься над деревней.

Молчали, то ли очарованные озером, то ли охваченные раздумьем.

— Прикладываю шкурку заячью к печени, — сказала Нина.

— Это зачем?

— Меньше болит.

— Врач советовал?

— Сама придумала. И вижу, помогает.

— А какой диагноз?

— Вздулась печень. В районной больнице наказали приезжать каждый месяц.

Вот и берег. Алексей поставил рюкзак на землю, примкнул лодку. Нина забрала ключ и понесла спешно Терентию. Лиза и Алексей, взяв весло, пошли тропой к дому.

Константин с малышами уже вернулись и ошкуривали удилища. Лиза отняла у детей ножи и спрятала. Мальчишки не перечили.

— Купили сахару?

— Купили, — ответил Алексей, опуская с тяжким вздохом рюкзак.

— А к ушице завтрашней взяли чего-нибудь?

— Брала что-то Лиза…

— Давай посмотрим. — Костя развязал рюкзак.

Вынимать ничего он не стал, чтобы дети не видели.

— Не знаешь, где Валерий сейчас? — спросил Алексей.

— Он на охоте, — ответил за отца старший.

— С чего ты взял?

— Собачка с ним убежала.

— Нет, он там, — показал Юраша на деревню ручонкой. — Дрова пилит. А собачка уже дома. Прибежала.

— Дима, — позвал Алексей племянника. — Сбегай за дядей.

— А что сказать?

— Дядя Алексей зовет, скажи.

— Хорошо. — Мальчишка стремглав умчался.

Костя вернулся достругивать удилище. Алексей понес в дом рюкзак с сахаром. Заходил он в избу только по крайней надобности: взять одежду, побриться — никому не мешал и никого не тревожил, если спали. Проводить дни и ночи на свежем воздухе — лучшего и не желал он.

Пятистенная родительская изба делилась на кухонную и жилую. Много раз перестраивалась она, и последний раз лет за пять до смерти родителей. Старики обновляли дом для детей и внуков. Отец обронил ненароком однажды фразу: «Помирать собирайся, а поле засевай». Сказал, как под нос буркнул, натачивая во дворе топор. Но сказанного вскользь, вероятно, хватило бы на составление целого руководства о нравственных жизненных принципах. Тех же взглядов была и мать.

Кое-где в доме от сырости провисли обои. Отапливали редко. Рубить дрова для себя Валерия не заставить. Отец заготавливал дрова постепенно и складывал под стеной во дворе в поленницы. Никогда не бывал дом без наколотых, загодя припасенных ольховых поленниц.

Печь Валерий топил чем попало: хворостом, щепой и даже старым тряпьем. И пока Нина лежала зимой в больнице, разобрал и потихоньку сжег и часть огородной изгороди.

Рюкзак Алексей опустил на сундук в сенях. Сундук был семейной реликвией. В нем хранили муку, крупу, бутылки с маслом и в прохладное время ставили миски со студнем. Матери в наследство он перешел от бабки, стук открываемой и закрываемой крышки был памятен Алексею лет с четырех. Накрывая стол, мать непременно заглядывала в сундук. Из сеней была дверь в дом. В первой половине, слева от двери, белела печь, справа же хранились в углу ухваты. У окна впритык к стене — маленький, ветхий, самодельной работы кухонный столик. Садясь семьей за него, столик отодвигали от стены, чтобы вместиться, и всегда тревожились, боясь, что развалится.

Жилая часть дома, в отличие от кухонной, была несколько пообставлена: две полуникелированные кровати, потускневшее настенное зеркало, купленное в молодости где-то Ниной, был и диван, и швейная машина старинной фирмы «Зингер» — подарок от деда матери, когда выходила замуж. Машины теперь не оказалось, и Алексей в день приезда спросил о ней.

— Родственник на время увез, — пояснила Нина, — когда я в больнице лежала. Пусть шьют, если так.

Алексей согласился. Он уселся с книгой на лавке лицом к закату над озером, надеясь, что в недолгом уединении пройдет внезапно возникшая в сердце боль.

Но в это время послышался голос Терентия, везшего им вчера от станции вещи. Сосед шутливо заметил:

— Что-то вы, братья, приезд забыли отметить. Я вот вам молока принес.

— Времени как-то не было. За ухой завтра намеревались.

От платы за молоко Терентий отказался:

— Я денег не беру.

Кожаные тапки, черные сатиновые штаны, перевязанные на щиколотках, клетчатая распахнутая рубашка, кепка, иногда и старая шляпа, и морщинистое лицо с изработанными, устало поблекшими, слезящимися глазами. Алексей вернулся к рюкзаку, вынул поллитру и вручил Терентию, поделился и финским сыром «Виола», и пачкой индийского чая.

Сосед не отнекивался:

— Вот кстати-то на петров день. Если что потребуется, не стесняйтесь. Конь под рукой. А молоко завсегда носить буду.

— Спасибо, Терентий.

Прибежал и Дима с сообщением:

— Дядя Валера туда зовет.

— Куда?! — удивились в один голос братья.

— Говорит, занят. — Мальчишка взялся помогать отцу мастерить удочку.

— А, бог с ним. Придет, — рассудил Костя, намеренный закончить дотемна с удилищами.

Нина предложила засветло поужинать под липами. Братья согласились.

— А Валерий? — заметил Алексей. — Может, подождем?

— Как хотите, только есть потом в темноте будете.

Лиза успела очистить и отварить картошку, сделала салат и что-то дожаривала в сенях на газовой плите. Из сеней еду носили в палисадник.

Все уже готовы были взяться за ложки и вилки. Вдруг с шорохом оборвался вверху сухой тополиный лист и упал на стол между тарелками.

— Петрок оторвал листок, — произнесла Нина присловье.

Да, это, пожалуй, был первый сухой листок, предвестник осени в полусеверных здешних краях, посланник первого раннего увядания.

Алексею же еще больше взгрустнулось. Лето роняло листву, а в Москве до сих пор казалось, что оно начинается только и что лучшая летняя пора впереди. А получалось, что его, лета, оставалась уже самая малость. Как и в жизни: промелькнет, увянет, усохнет — в твоем обманчивом ожидании и надеждах на что-то.

Валерий возник во дворе почти незаметно. За столом начали двигаться, тесниться. Нина побежала за табуретом:

— Садись, картошка остыла.

Брат прокашлялся, присел на краешек скамьи возле племянников.

— Где был?

— Да там, — неопределенно кивнул он. — Корову лечил…

— Вылечил?

— Придется еще идти.

— Надолго?

— Может, и до утра. Серьезное воспаление… Возможно, прирежут…

— Да и у кого же это? — затревожилась Лиза.

— Ты не знаешь.

Валерий отвечал вяло и уклончиво, ел, поводя взглядом по стаканам и кружкам: вдруг в магазине взяли…

Алексей отложил на край стола книгу, это были избранные сочинения Канта, взятые для отпускного чтения.

Валерий поднялся из-за стола и попросил Алексея и Костю — на минутку. Повел к баньке. Удалясь от дома, где разговор не слышим детьми, возбужденно сказал:

— Вот что, братухи, мясо есть. Я обещал вам? Обещал. Говорил, будет мясо? Говорил.

— Какое мясо еще?!

— Не какое, а дичатинка — первый сорт. Да что первый — высший! Пока вы там плавали за своим сахаром, собака затравила лосенка. Ну, я и прирезал. Видит бог, не хотел. Так получилось. Лежит в овражных кустарниках. Тут недалеко. Надо срочно идти. Одному опасно. Может напасть лосиха. Ведь она там поблизости где-то ходит, запах чует… Спешить надо. В случае чего можно пугнуть ее ружьем. Шкуру отдам выделывать, будет куртка. Мне в ней нельзя — сразу усекут.

Костя и Алексей, смятенные и растерянные, не знали, что и ответить. Ругать брата — не тот момент, отказаться идти — мало ли что случится с Валерием: не простят себе. Здравый смысл подсказывал: надо идти, а там обстановка покажет.