Разбудил его рано утром скрип отворяемой в сарай двери. Алексей в мгновение вскочил, готовый к новым неожиданностям. Опершись на руки, он спросонья разглядывал незнакомого человека. В проеме сарая виднелась стариковская чья-то фигура — в поношенной кепке и со щетинистым небритым лицом. На старике был ветхий армейский китель, с оторванной верхней пуговицей. Опыт и годы успели убедить Алексея, что в жизни непременно отыщется всегда человек с повышенной совестливостью.

В Зубове, к счастью, такой человек был. Да к тому же сосед Полухиных. Два соседа всего и остались: Терентий да Макар Дуднов. Дом Терентия — крыльцом на улицу, у Макара — боковыми окнами. На восьмом десятке Макар ушел на пенсию. Две дочери его давно выросли, обзавелись семьями. Сами же старики в меру сил неторопко трудились на своем огороде, держали скотину и лишний рубль, по обыкновению, отдавали дочериным семьям.

Алексей не узнал Макара, когда-то сильного, кряжистого, по осени таскавшего с полей такую ношу соломы в хлев, что самого Макара за ней и не было видно.

Теперь он принял его за чужого, за постороннего, за человека, пришедшего, скорее всего, из другой деревни.

— Вам кого? — спросил он, чувствуя неудобство из-за своей ложной тревожности. — Вам Валерия?

Старик прищуристо посмотрел в ответ и располагающе улыбнулся.

— Молока парного принес, Васильевич. В детстве, помню, любил?

И будто согрело душу тепло, влилось после недолгого предрассветного сна. Алексей оживленно заторопился одеваться, не забывая оправдываться при этом:

— Бога ради, простите, Макар Михайлович. Я ведь тоже думал к вам заглянуть. Как супруга? — повторял он первое, что приходило.

— Возил в больницу зимой. Теперь вроде ничего.

— А вас не узнал я, честное слово. Думал, что за Валерием пришел кто лечить скотину.

— Хорошую он мне выбрал корову, когда покупали. Дай бог здоровья, — сказал Макар о брате. — От него-то я и узнал, что ты здесь. Во что перелить молочко?

Нины во дворе почему-то не было, и Алексей засуетился, разыскивая бидон. Молоко от коровы Дудновых слыло в деревне лучшим. Бидона, как на беду, почему-то не оказалось. И, уловив замешательство Алексея, старик предложил оставить трехлитровую банку до вечера… Утренним временем он привык дорожить. Алексею, наоборот, хотелось поговорить с Макаром, к тому же он вспомнил о плате за молоко и потянулся в карман за деньгами.

— Ты это из головы выкинь, — заметил ему старик. — Я все равно не возьму.

— А если за чаркой как-нибудь посидим?

— Не могу, Васильевич. В рот не беру. Бывает, конечно, праздник или другой случай. И то лишь граммульку. Не люблю я ее, окаянную. Ведь это же, если разобраться, болезнь!

Они стояли вдвоем посреди раннего утреннего двора. Только что выгнали стадо, Алексей не решался предложить сесть соседу, который мог спохватиться и, прервав рассказ, уйти по неотложным делам в хозяйстве. Пусть выговорится, пустое Макар не скажет, слово у него подобрано, как хорошее топорище.

— Не хочу покупать болезнь. Ведь это же за нее платить? За болезнь. Глупее и горше не придумать. Находятся, конечно, кто говорит, что я жадный. Что же, говорю, думай так. А иным отвечаю: вот те рубль, возьми и опохмелись.

— И что же, берут? — не утерпел Алексей.

— Некоторые и берут. Не рубля жаль, а как бы не умер. Поздно мы людей делаем взрослыми. В двадцать лет иным трудовую книжку вручают. А мы, помню, с батькой твоим в четырнадцать — плечо в плечо с мужиками работали. Легко жить стало. Есть возможность не работать. Вот у нас в деревне? Мужиков мало. И кое-кто знай себе ходит помогать от одной женской избы к другой. И в каждой его примут с выпивкой, как-никак, а мужик. Круче бы надо с нашими мужиками, строже! Дисциплину забыли. В деревне-то животы поотпускали, что бригадир, что председатель, а что и рядовой. К одиннадцати на работу идут, а в четыре уже домой. Захожу я намедни в магазин наш. А там соседка. Так вот, стоит, глядит. «Что невесела?» Не жизнь, отвечает, а черт знает что. «Почему не жизнь?» Посуди, Макар, поросенок сдох, овца окочурилась, цыплята не выросли, и курица вот отдала богу душу. За один месяц, ты подумай! Какая же это жизнь? Помяну-ка я их. А я отвечаю ей: потому и окочурилась, что часто прикладываешься! Земля наша любит старательных.

Впору бы и рассмеяться, да не веселило все это. Старик еще улыбнулся, Алексей же припомнил прошедшую ночь в саду. Со стариком говорить было ему в удовольствие. Они казались людьми одного поколения. Внезапно Алексей вспомнил о своем намерении уехать. Да, это почти решено: уедет он отсюда, возьмет и уедет. Сказать ли об этом Макару?

Алексей вынес старику несколько банок тушенки, коробку конфет и пачку индийского чая. Увидев подарки в таком количестве, Макар трусцой поспешил со двора, но Алексей нагнал; сосед прятал сумку, поворачивался то спиной, то боком и, поняв, что Полухин-москвич не отступится, нехотя смирился, разволновавшись, полез за куревом.

— Вы что курите? Дайте и мне.

— Одни и те же, «Памир». Жаль, не всегда бывают.

— Я пришлю.

— Ни в коем разе! — запротестовал старик. — Ни в коем разе, что я, грабитель?

И они впервые, глядя друг на друга, от души рассмеялись.

— Я не раз беседовал с Валерием. Убеждал не пить. Это только разговоры, что спасать пьющих надо. Попробуй спаси, если сам не захочет. Беседовал я однажды и с районной милицией: может, взяли бы его на лечение? Требуется, говорят, чтобы от кого-то письмо было. О пьянстве, Алексей, надо говорить правду, какой бы горькой она ни была. Оно далеко зашло, пьянство-то. Пьяницы газет не читают. А вот книги о них пусть бы другие прочли. Да задумались бы.

— Книги, говорите… — встрепенулся Алексей.

— Да, книги.

— Так они написаны. Много столетий назад.

— Что-то не слыхал…

— Хотите, покажу? — Алексей метнулся, спохватясь в дом, за одним из томиков, взятых им для отпускного чтения. Это был памятник литературы древней Руси — «Слово о Хмеле» Кирилла, философа Словенского».

— Не торопитесь, Макар Михайлович, посидим немного. Прочту одну прелюбопытную страницу. Не торопитесь. Всего-то страничка.

Сели на край сеновала. Макар с осторожностью закурил, наставив к Алексею волосатое ухо.

— Послушайте, что говорит сам Хмель о пьющем: «Нужда-скудость у него дома сидят, а беды у него на плечах лежат, печаль и скорбь по бедрам голодом позванивают, убожество у него в кошельке гнездо свило, привязалась к нему злая лень, как милая жена, а сон — как отец, а оханье — как любимые дети. А козни на него смотрят, ловя его, как свинью. Свинья же, если куда влезть не сможет, так рылом роет. Так и пьяница, если его в какой двор не пустят, у тына стоит, подслушивая. «Пьют ли во дворе этом, братья?» — спрашивает у каждого человека.

Пьянство князьям и боярам землю опустошает, а людей достойных и свободных и мастеров в рабство повергает. От пьянства охи и убожество злое привязывается. Пьянство брата с братом ссорит, а мужа отлучает от своей жены. От пьянства ноги у него болят, а руки дрожат, зрение очей меркнет. Пьянство красоту лица уничтожает. О ком молва в людях? О пьянице. У кого под глазами синяки? У пьяницы. Кому оханье великое? Пьянице. Кому горе горькое? Пьянице. Кто просыпает заутреню? Упившийся человек. Так говорит Хмель, — если познается со мною жена, какова бы ни была, а станет упиваться, учиню ее безумной, и будет ей всех людей горше. И воздвигну в ней похоти телесные, и будет посмешищем меж людьми, а от бога будет отлучена и от церкви божьей, так что лучше бы ей и не родиться». Вот и все, — закончил Алексей, закрывая книгу.

— Нет, не все, — возразил Макар. — Теперь ты меня послушай.

— Слушаю.

— Бывало, на фронте перед штурмом городов нам раздавали книжонки-памятки, чтоб знали, как вести себя в уличном бою. Вот, ей-богу, я бы читанное тобой размножил таким же образом и положил бы на стол в кажной сельском конторе, в кажном клубе. Рядом бы с телефонным справочником, а то и впечатал бы туда, в конец его. А то ведь об этом только и знаете вы, образованные. А большинство-то и понятия не имеют, что думали их предки по поводу зелья. Если есть у тебя в столице хоть маленькая надежда, толкни ты эту идейку, а? Попробуй! Конечно, война она нам в веках отзываться будет. Но то — война! Книжку-то свою оставил бы лучше мне?

— Берите. Был бы толк.

— В каком же веке писалась она?

— В пятнадцатом!

— Сообща надо добиваться толка. Нам, теперешним сельчанам, надо бы влить дельной крови… — Разминая заскорузлыми пальцами очередную сигарету, Макар на время задумался. — Сколько непаханой, заросшей бурьяном и лебедой земли? И не вспашешь, кроме-то своей. Сканда-аал будет! И колхоз, и сельсовет, и райисполком мигом обрушатся…

— Макар Михайлович, ну где же людей-то взять? Не хватает в сельском хозяйстве.

— Людей у нас много. И искать их незачем. Землю не стеречь надо, а обрабатывать. Сколько бы нашлось желающих в тех же городах разных там пятидесятилетних дюжих отставников приехать в деревню вдоволь покопаться на чьем-нибудь покинутом огороде! Пусть сажали бы, пусть сеяли, разводили бы любой овощ: человек оставит себе столько, сколько надо, остальное либо на рынок отвезет, либо в магазин сбудет, а то и детсаду отдаст. Намедни к нам в деревню наведался подполковник один, в самой-то силе мужик. Выслужил положенное. Так вот хотел он получить какой-нибудь залопушенный огородишко, соорудить что-либо на нем да в земле копаться. Семья в городе, дети учатся, жена работает. Я, говорит, все, что выращу, отдам колхозу. А хотите, говорит, возьмите с меня подписку, так сказать, обязательство, чего и сколько вам с огорода сдать. Выращу все! И думаешь разрешили? Ходил он в правление колхоза, был в сельсовете, ездил в райисполком — дудки! А вот такого-то делового характера человек нам и нужон, он подтянул бы некоторых. Может, и стыдно стало бы пить в белый день.

— К частной собственности, значит, зовете?

— Ошибаешься. Хотя и образованный, а ошибаешься. Частничеством тут и не пахнет. Посуди сам. Землю можно дать, какая-никакая, а в казну потечет копейка.

— Нда… — произнес Алексей свое привычное, лекторско-преподавательское.

Макар меж тем продолжал, словно бы и не заметил задумавшегося столичного односельчанина. Он, пожалуй, торопился выговориться, сознавая и чувствуя, что Алексей вот-вот отбудет и тогда выношенное и обдуманное высказать окажется некому.

— Суди сам, прежде сюда, бывало, наезжала самодеятельность, присылали артистов, помню, цирк даже заглянул — живые люди наведывались. Нет-нет да собирались в клубе, говорили, спорили. Теперь же там телефонный аппарат только и присутствует. У вас, отвечают, сейчас телевизоры. Слушайте, смотрите. И смотрим, и слушаем, конечно. А вот самим-то нам слово сказать — и некому. Только за бутылкой и сходятся. А как подумаешь: лучше бы в таком случае и не встречались.

Проводив Макара, Алексей вернулся. Он боялся опоздать на поезд.

В доме уже раздавались голоса проснувшейся малышни. Возле лавки он задержался и взглянул на полные ведра. Нина, вероятно растерянная и расстроенная, принесла вечером воду в колодезном ведре. Снаружи ведра была вмятина, будто ударили чем-то ребристым. В передней, кухонной половине, хрипловатым баском не унимался Валерий. От его по-бабьи несмолкавшего голоса усиливалось желание скорее отбыть. Голос так и стоял в ушах. Через некоторое время Валерий появился во дворе и взялся вытряхивать откуда-то извлеченные охотничьи шкурки, подчеркивая свою неприязнь к каждому. Чувствовалось, сознательно подхлестывает, нагнетает события.

«Неужели он и впрямь ничего не понимает, — вернулся к ночным размышлениям Алексей. — Или понимает, но делает нарочито вид, словно реакция братьев на вчерашнее событие — сплошные городские штучки, как он вчера же выразился? И что за оправдание: дом без соседей… А если и без соседей, то можно и зло творить? А разве те, что остались под пирамидками по Европе, — разве они по-прежнему не в памяти сельчан, не остаются посмертно соседями? Разве отец и мать, которых уж нет, не с нами, в этом старом отчем доме? Всегда и везде человек помнит: что бы и где бы, в какой бы глубокой тайне ни совершил, на него глядят, если позволено выразиться так, незримые людские очи. И нельзя, никогда нельзя, пускай даже остался на свете один-одинешенек, — все равно нельзя опускаться до вырожденческих мыслей, бессмысленных поступков! А Валерий… Пусть и не видели соседи, но ведь видели, видели малые дети, которым еще жить и жить… И не понимать этого? И на каком языке теперь с ним разговаривать? Что ж, если доволен он тем, что живет без соседей, то пусть и дальше живет без них. И без своих братьев. Они уедут — и это будет самым внушительным наказанием для человека, ощутившего ненужную волю, без соседей, людской молвы и осуждения».

Поезд на Москву отправлялся с местной станции через два часа, точнее, шел пригородный, шел до города, где надо было пересаживаться затем на пассажирский. Времени хватало уложить вещи и дойти. Особенно собирать назад было нечего: обратно он уезжал налегке.

— Ты проводишь меня? — спросил он Костю, вешая после умывания полотенце на шест возле печки.

— Провожу.

С малышей начав, Алексей простился поочередно с каждым. Ждал теперь возвращения Нины, возможно, ушедшей спозаранку к кому-то за молоком — ведь она не знала, что молоко уже принесено соседом. Лиза держалась всех спокойнее, сидела у окна за кухонным столиком и что-то делала.

Алексей протянул ей руку:

— До встречи.

— Уезжаешь?

— Приходится.

— Зря. Все пройдет, забудется.

— Возможно. Да я-то уже не забуду…

Всегда он произносил с гордостью и хорошим чувством надежное, прочно звучащее слово  б р а т. Теперь же, оказалось, и брат может насторожить поступками и вызвать даже неприязнь.

Алексей прошелся по огороду. Потрясало полное запустение, а точнее — глухая трава, крапива и даже возникшие на огороде цветы медуницы, где когда-то засевали ячмень, рожь, пшеницу, сажали картофель — земля теперь переродилась. За хлевом обычно копали грядки под огурцы, лук, морковь, свеклу, капусту, вместо огорода были заросшие травяные холмики, отдаленно напоминавшие грядки. И с некой непонятной боязливостью, с возникшей опаской ступил Алексей на эти травяные холмики-грядки. И тут же понял причину своей осторожности: холмики-грядки напоминали заросшее, забытое кладбище.

Страх сердечного приступа торопил. В поезде, если и настигнет боль, на очередной станции вызовут «скорую». Главное, чтобы не случился приступ в родном отчем доме, где еще вчера так рассчитывал он на родниковую колодезную воду.

— Оставайся здоров… — только и сказал он во дворе на прощание Валерию.

— Побыл бы еще… — Валерий виновато взглянул на него и вдруг поторопился за угол.

Вернулась Нина и, как показалось, нисколько не удивилась отъезду старшего брата.

Нина напомнила братьям, что пора к поезду. Вдвоем с Костей вышли на дорогу. Сестра помахала, ей махнули тоже. С прощальной жадностью глядели братья на косогоры, поля, кустарники, стремясь их запомнить такими, какими виделись они после ночного дождя — зеленые, яркие, со слабым утренним росным паром.

— Я, знаешь, Алексей, может, сюда и не поехал бы, — заговорил с горечью Костя и словно бы в оправдание. — Да жаль ребятишек. Пусть, думаю, босиком по земле побегают.

Младший брат, похоже, чувствовал себя в чем-то виноватым.

Не заметили за разговорами братья, как добрели до станции. И все тянули, медлили расставаться, все пытались чего-то выяснить, посоветовать друг другу на будущее.

— Мы тоже сегодня уедем, — проговорил огорченно Костя. — Вот вернусь, и начнем собираться. Ты прав: детям нельзя видеть такое. Хорошо, что ты своего не взял.

— Сам об этом вчера подумал.

— Не знаю, где найти машину. Мальчишкам трудно будет дойти до станции, а вещей сколько?

— Может, на телеге подвезет кто?

— На телеге еще сложнее. Телег-то в деревне почти и не осталось. Техника! — заметил знающе младший брат. — За день-два надо договариваться. Да и не хотелось бы пересудов: как, что, почему? Ладно, придумаем что-нибудь.

Добираться с малышней ему было и впрямь не просто. Алексей понимал это и ломал голову: что бы такое толковое посоветовать брату?

— А ты попроси кого-нибудь из рыбаков, кто на машине? — робко подсказал Алексей. — Сегодня непременно понаедут. Завтра же выходной?

— А что? Это идея. Заплачу — согласятся. Мир не без добрых…

Алексей слушал и думал.

— Несчастлив наш Валерий, — продолжал меж тем младший брат. — Худшего и не придумать. Без семьи, без любви… Не потому ли так огрубел душой?

— Счастье иногда и в самом себе, Костя.

— Не знаю, Алеша, не знаю. И сестру жаль мне, и брата.

— Кому не жаль… Плохо, что дров не заготовили, через месяц уже топить придется. А за деньги — кого найдешь, раз-два — и обчелся.

На станции, как только тормознул поезд, братья обнялись, расцеловались, и Алексей из вагона уже помахал Косте. Скрипнули, заперестукивали колеса, и поезд, затихая дорожным гулом, исчез в разгорающемся летнем мареве.

В разное время приехали в отпуск братья, а разъезжались почти в один день. Без людей родительский дом не имел больше ценности.

В стуке колес припоминались записанные Ниной в молодости песни. Простым карандашом, торопливым округлым девичьим почерком на внутренней стороне книжных обложек, но чаще на школьных старых тетрадях братьев. Одна из песен была старинной и полюбилась Алексею особенно, потому запомнилась:

Ее напевала Нина племянникам у колодца, и Алексей после не мог понять: каким образом малыши разучили старинную забытую песню, пока не наткнулся в доме на выцветшую обложку давней-предавней школьной тетради.

Качает брат сестру и легонько поет ей: «Расти поскорее да будь поумнее…» Песня редкая, по радио не часто услышишь. Откуда же Нина знала ее, да еще в молодости? Знала она от кого-то в деревне, а скорее всего от бабки, видеть которую братьям уже не довелось.

Дали за окнами расплылись и посерели, словно бы возникло перед глазами подслеповатое в деревушке оконце, и увиделась за ним колыбель с сестрой и качающим ее братом: легче будет вынести умной сестре невзгоды — от свекра ли в чужом доме или от иной какой несогласности…

Расплылось, отуманилось и забытое сельское кладбище среди полей за деревней, почти затерянное от высокой густой травы, окруженное старыми и молодыми деревьями, большей частью березняком, светлым, как льняное домотканое полотно.

* * *

Декабрь держался сухим, без снега и был как продолжение раздумчивой и спокойной осени. Редкая для декабря погода с чистым холодным воздухом. В институте наступала пора зимней сессии, и лекции прекратились. Невиданно быстро пролетал первый семестр.

Вечерами часто Алексей засиживался над письмами Нины. Стопка их на столе у него в квартире росла. К ней добавилась вскоре и почта Кости: пухлый конверт с газетными вырезками и обрадованным письмом; он просил прочесть присланные вырезки и посоветовать: надо ли ознакомить с ними Валерия? Как бы не «влип» он, не зная того, что печатается. Младший брат постоянно думал о среднем. Что ждало его дальше? Статьи в газетах Алексей прочел и до Кости, но было приятно, что младший брат также обратил на них внимание.

Он не знал, посылать ли в деревню вырезки или взять с собой, если поедет… Не исключено, что Валерий о многом уже и знал. Костя прислал несколько конвертов, и в каждом — новые материалы. Авторы статей сожалели, что мало кому известны работы Льва Толстого против пьянства, и приводили разные выдержки:

«…Вино затемняет разум и совесть людей: люди от употребления вина становятся грубее, глупее и злее».

«Особо ценился тот гость, который вставал из-за стола, не потеряв ни достоинства, ни трезвости».

«Стыдно бывает за популярных артистов, когда они одуряют молодежь в самом прямом смысле развращающими ее песнями: «Шпаги звон, как звон бокала, с детства (!) мне ласкает слух…» Или: «Порадуемся на своем веку: красавице и кубку, счастливому клинку…»

«Какой же мастер был дядька Иван! Печь сложить, хату перекрыть, колодец выкопать, любые часы отремонтировать — всегда шли к нему и, конечно, за помощь угощали. По доброте своей он не мог отказаться от угощения. А уж чего-чего — наливать у нас умеют. И вот результат. Увидел я недавно вновь дядю Ивана и чуть не заплакал: старик стариком. Лицо сморщенное, руки трясутся, а ведь ему еще нет и пятидесяти».

«Несмотря на многовековой возраст, пьянство не собирается в отставку. И никогда добровольно не соберется. Отставку ему должны дать люди. Мы — с вами».

* * *

Писала в газету и девочка-школьница:

«Я люблю фрукты, а мама никогда не покупает. «Нет денег, — говорит, — на твой виноград и яблоки». Сама же тратит на водку».

Газета, приводя письмо ребенка, надеялась, что сторонники трезвости найдут убедительные слова для мамы:

«И девочка наконец сможет получать из материнских рук не чарку вина для пробы, а гроздь винограда или румяное яблоко».

Приводились факты, подытоживался экономический урон, предлагались меры борьбы. И шли без конца суждения. Их Алексей Полухин выписывал:

«Образно говоря, люди поглощают алкоголь, а он поглощает их».

«Кое-кто любит ссылаться на некие обычаи. Между тем в старину среди трудового люда как раз не были в чести хмель да табак. На Руси, например, собирались медком побаловаться, кваску духмяного отведать. Из глубины веков до нас дошло описание неприглядного облика пьяницы: «Ни се мертв, ни се жив, опухл, аки болван, валяется осквернився…»

«В Древнем Риме мужчинам младше 30 лет запрещалось пить вино».

Была в одном из конвертов и передовица, с подчеркнутыми Костей словами:

«Пора изжить либерализм по отношению к пьяницам, лицам, ведущим антиобщественный образ жизни, тунеядцам, «летунам».

«Работники Комитета народного контроля СССР выявили, что число лиц, неправомерно уклоняющихся от труда и задержанных органами милиции лишь в трех городах, превышает дефицит трудовых ресурсов в целом по области. Не лучше обстоят дела и в некоторых других проверенных регионах».

«…весьма странно надеяться, что у пьяницы хорошее здоровье: у него то печень увеличена, то давление повышено — в общем, отправлять его в лечебно-трудовой профилакторий нельзя».

Алексей долго не отвечал брату. Еще с осени вынашивал он намерение съездить зимой в деревню. И теперь ждал студенческих каникул. Одно за другим параллельно сыпались письма от Нины. Писались без запятых и, вдумываясь в их содержание, Алексей сам расставлял знаки препинания. По первому чтению могло показаться, что написанное бессвязно и непонятно, но он легко и привычно находил в строках смысл и логику. Было в них нечто такое, что он один только и мог уловить.

«Здравствуй, Алексей! Готовила второй укос сена, сушила, но не все, часть съели пасшиеся вблизи кони, потом выбирала картошку, помогали женщины. Сено на тот случай, если удастся купить корову. Пятнадцать мешков картошки Валерий отвез в магазин, покрыл тем самым долг за водку, взял себе сапоги. Дома я мало ночую. Когда выбирали картошку, побил меня. Не убрано четырнадцать борозден. В соседнюю деревню вернулся мужик из Казахстана, приходил к Валерию, чтобы купить наш дом. Тот ему сказал: пока подожди, а там будет видно, так я хотя дома и не ночую, но держусь возле двора, а то продаст. Прогоняет меня всякими угрозами, чем больше навожу в доме порядок, тем дольше пьянки. Много яблок, да померзли на деревьях. Ну хватит, пиши, как вы там, когда будешь. Тебя он ждет, ходит на охоту, убил шесть уток и двух енотов. Уток сварили на закуску, а енотов кому-то сбыл. До свиданья, Нина…»

«Здравствуй, Алексей! Сегодня дома тихо. Может, ты приедешь? Коровы пока нет, нигде не слышно, чтобы продавали, прошла волна, теперь, может, только по случаю. Валерий не пьет неделю, потому что старуха самогонщица искалечилась и лежит в больнице. Кормлю маленького поросенка, но если ты приедешь, будем резать. Пиши, а лучше приезжай. Нина…»

«Алексей! Получила письмо твое и деньги, спасибо. Приезжай, дорога промерзла. Валерий бережет две шкурки норок, не знаю, убережет ли. По прошлому выходному убили лося, поделили на пять человек, большую часть пропили, но еще есть мясо, намерен к Новому году уложить зверя еще. Сообщи, я договорюсь насчет лошади, подъедут. Ждем. Нина…»

«Здравствуй, Алексей! Получила деньги, спасибо большое! Дома все так же. «Хозяин» не работает и работать не думает, ездил с кем-то в соседний район охотиться, да попусту, собака попала под машину, насмерть. Привел вчера для охоты другую. Алеша, приезжай, тебе надобны покой и свежий воздух. Когда поедешь, сообщи обязательно телеграммой. Нина…»

«Здравствуй, Алексей! Деньги высылать на корову пока не надо. Дома ничего хорошего. Спасибо, что ты готов помочь. Вчера вернулся из города пьяным, снял с книжки последние сто рублей, из тех, что перевели за сданную корову, и укатил обратно в город, взял шкурки: четыре хорька, одну норку, одну куницу. На вокзале его, пьяного, задержала милиция, но как-то откупился. И вот я не могу никак себя успокоить, за месяц избил три раза, надо куда-то уезжать, ведь жизнь у меня одна… Дома ночую редко, жаль покидать деревню, я приспособилась жить в ней. Пишу все неладное, но пишу как есть. Горе и только, и конца ему не видно».

И открытка, задолго до праздника:

«Дорогой братец! Поздравляю с Новым годом! Желаю крепкого здоровья и личного счастья. Нина».

Косте Алексей коротко написал, что уезжает на зимние каникулы помочь заготовить дрова, побыть дома на день-два больше, чем в отпуске. Нельзя было не ехать: жив еще род их, не оголился пока, подобно зимнему городскому саду. Может, собственной-то заготовкой дров и устыдит он Валерия?

* * *

Писем и газет на столе день ото дня становилось больше. Отвечал сразу Алексей одной Нине. С ответом же Косте тянул, все медлил, собираясь с духом, прикидывая, выверяя собственные раздумья.

В конце концов он написал и Косте. Письмо получилось похожим на исповедь: как видит и понимает Алексей жизнь и как он зимой добирался обратно в столицу, сойдя на несколько часов на районной станции, в заботе о судьбе Валерия.

В районном городке, через который довелось ехать, Алексей у дежурного по вокзалу сделал в билете отметку, чтобы отбыть на Москву позже. В городке жили дядья и тетки по матери, однако заходить к ним не оставалось времени, хотя повидаться и надо бы и совсем не лишне бы многое и обсудить с ними. Но план в последний момент сложился другой: наведаться первым делом в райисполком к председателю: не подскажет ли он какой выход со средним, живущим в деревне братом?

«Убедить лечиться Валерия конечно же не удалось. Выпил он, Костя, не потому, что мы его поучали, уму-разуму наставляли, наивно на что-то рассчитывали, — тут совсем иное. Он не мог больше сдерживаться, наш приезд мешал ему. Он искал оправдания пьянству, принимал вид обиженного.

Нине я посоветовал в письме, чтобы уезжала: искалечит он ее. Человек она работящий и совестливый, найдет себе в каком-нибудь жэке место. По ее словам, в отцовском доме уже ничего не осталось. За четвертную продана даже прялка матери. Род наш держался на доме. Прежде чистый, ясный, как тот день, в который мы все приезжали, он теперь распадается. А складывался, поди, веками.

У Валерия выработалась привычка бранить нас, «интеллигенцию из народа», вроде бы мы бросили все и поуезжали. Завидущее, нездоровое, ошибочное это, Костя, мнение!..

Я и теперь с успехом посеял бы, посадил и вырастил бы что надо. И ты бы также сумел.

Что-то еще в нем осталось, в Валерии, не скажу, что он глуп… Но его решительно не интересует никакое общественное мнение. Вот случай, когда, казалось бы, ничто не мешало человеку иметь что пожелает: разводи пчел, сажай сад, выращивай скот, словом, занимайся чем хочешь — только трудись. Но предпочел Валерий почему-то готовое, выросшее и выращенное без его участия. Мужик он, по существу, способный: ощущает природу, знает животных, лечит умело скот, мог бы при желании и пахать и сеять. Но до всего трын-трава.

Что от наших с тобой увещеваний? Кураж, да и только, чхал он на них. Мне кажется, Костя, здесь надобно не увещевание, а продуманный, точно отлаженный механизм принуждения. Умел упасть — умей и подняться.

Я не каюсь, что ездил в деревню и что так получилось. Наверное, надо было случиться этому. Не будь ее, той поездки, не заболели бы мы и беспокойством, которое теперь оба испытываем.

Мне знаешь что сказал на прощание председатель райисполкома? Буквально следующее: «Не забывайте своих родных мест, любите землю, тот, кто познает ее только по книгам, уподобляется человеку, всю жизнь питающемуся одними консервами». Как точно!

Пишу о том, что мог тебе написать и раньше. Но все думал, взвешивал. Только при воспоминаниях и возможно обратное течение времени.

В цепи нашей родословной случился разрыв, из-за чего земля вокруг дома оказалась заброшенной и пустующей. Обрабатывать ее Валерий назло никому не даст. Зачах без соседей и дом. От близости людей он прежде выглядел веселее.

Жизнь свою Валерий разворовал. Разворовал сам же. И к ужасу — без сожаления и раскаяния. Отгуляю-де, отвеселюсь, а там братья определят, устроят, помогут как-нибудь… Наивные намерения! Я вот что скажу, Костя: любое бревнышко нашего дома, каждая огородная сотка политы потом отца и матери. Валерий полил это водкой, в бесшабашные свои, беспричинные празднества.

Конечно, не легко вникнуть в простую с виду сельскую жизнь, но уничтожать ее во имя собственных привычек и слабостей — преступно и непростительно, хотя бы по отношению к памяти наших предков.

С тем, Костя, и остаюсь я. Алексей».