Они встретились в городе: Алексей, Костя и Лиза. Провели в нем день и с покупками приехали пригородным на свою станцию. Костя первым спрыгнул с вагонной подножки на галечную платформу. Алексей быстро подавал ему вещи. Ждали Валерия, когда он заметит и подбежит к ним… Из троих братьев Валерий самый высокий, и каждый искал его в толпе, чтобы махнуть, а потом обняться, взять вещи и грузиться на телегу либо машину.

Толпа у вокзальчика таяла. Валерия же почему-то не было. Он мог оказаться в магазине, а мог ждать и с другой, противоположной стороны вокзала.

Продолжался прозрачный и яркий июльский день — время цветения, ржаного колошения и грибного раздолья. Над зелеными далями, над густыми кустами и травами светило солнце. Все вокруг словно бы дополняло встречу с родиной: и белесое, с синевой, небо, и чуть уловимый запах нагретых рельсов и шпал, и только что отошедший в просторы поезд…

В былые годы, студентом, Алексей спешил после сессии попасть домой к концу июня. На минуту-другую задерживался на станции московский пассажирский, и этого вполне хватало, чтобы соскочить с подножки, увидеть на пустынном ночном перроне фигуру отца, по-стариковски сутуловатую, с ржаными усами и тщательно выбритыми худыми щеками.

Бросив чемодан, Алексей припадал к отцу.

— Здравствуй, сын! — были первые слова, которые он тогда слышал.

— Здравствуй, папа!

Крепкими сухими руками обнимали они друг друга. Отцовские — костистые, изработанные и шершавые, и молодые, горячие, хваткие — Алексея.

По такому случаю отец надевал подаренное сыновьями. От отцовской одежды исходил запах знакомых полей, лошадиной сбруи, сельского ветра, колотых поленец, свежего сена и чего-то такого, что Алексей назвал бы чистотой жизни. Отец не курил, выпивал мало, любил баню с веником и был весь как дерево, напоенное светом и земными соками.

Валерия меж тем не было, и что-то следовало предпринимать: оставлять ли вещи у дежурного по станции или рассчитывать на попутную. Решили ждать попутную. И пока судили, рядили, спорили, Лиза, жена Кости, опустилась медленно на траву у железнодорожной обочины. Мысль, что далеко до дома и полно к тому же вещей, лишила ее сил после душного, переполненного вагона пригородного поезда.

Вряд ли бы стали они покупать в городе всякую всячину, если бы знали, что Валерий не встретит.

Никто из них не мог и предположить такого.

Не помнили еще Алексей и Костя, чтобы в их дом среди лета везли бы из города что ни попадалось: кочаны, лук, огурцы, помидоры; по словам Кости, приехавшего в отпуск раньше, решительно ничего из продуктов не было. За неделю он дважды выбрался в город. Жить семьей можно только на привозном.

Алексей же отметил, что, возьми он жену и сына, возникла бы та же проблема. Впрочем, и в этом он не видел ничего страшного — вдвоем с Костей ездили бы чаще в город.

Каждого из них ждало впереди куда более серьезное и тревожное, о котором они пока и не догадывались. И было оно больнее многих иных проблем…

Лиза встала, и они понесли через рельсы к шоссейной дороге за перелесками вещи. Несколько женщин стояли здесь и кого-то ждали. Костя сразу узнал их:

— Терентий, сосед, должен сегодня подъехать.

— С чего ты взял?

— А жена его с дочкой ждут, — пояснил он, успев за неделю вникнуть в дела деревни.

Он кивнул на женщин, и те тоже посмотрели на них, в особенности на Алексея. Вероятно, удивились, что приехал старший Полухин один, без семьи, откуда им было знать, что на этом семья настояла — отдохнуть без нее.

Казалось, вечность минула, как в последний раз наведывался он в деревню, и радовался теперь возможности взглянуть на давнее и родное. Радовался и мрачнел, когда вспоминались письма сестры, и в них-то, в письмах, таились непонятно возникшие боль и досада за родительский дом и хозяйство.

Больше всего Полухина мучило то, что средний из троих братьев, Валерий, работая ветеринаром и разъезжая на купленном стариками ижевском мотоцикле, почему-то не написал о домашних делах ни одного письма.

Письма писала только сестра…

Немало переживал за нее Полухин, старшую в их семье, одинокую вековуху Нину, оставшуюся после родителей с немалым отцовским хозяйством: овцами, коровой, поросенком, курами, огородом… Хозяйство перешло от родителей к сестре и брату исправным, отлаженным, и так хотелось Полухину, чтобы таким же исправным оставалось оно и дальше.

Из писем Нины он знал: положиться на брата сестра не могла, наоборот, ей хотелось, чтобы он куда-то уехал, устроил бы свою судьбу и не транжирил бы нажитое стариками.

Провожая последний раз после аспирантских каникул сына на станцию, отец с озабоченностью заметил:

— Как она будет одна, не знаю…

— Кто?

— Нина наша… — сказал он уже у самой станции.

И Алексей понял, предчувствуя кончину, отец непрерывно думал о судьбе дочери. Не полагаясь особенно на Валерия, он, вероятно, предвидел ее житье непростым и нелегким, желая, чтобы и Алексей не забывал о старшей сестре, когда его, отца-старика, не станет.

Как мог помогал ей Алексей. Поддерживал Нину и младший брат Костя, моряк загранплавания, но письма сестры тем не менее были горестные, и Алексей не знал теперь, как и быть. «Что лучше и прекраснее, чем жить братьям вместе» — не раз вспоминалась эта мудрость, вычитанная когда-то в древней нашей литературе. Перед дорожными сборами и отъездом нет-нет да и отдавалась она в душе тревогой.

Алексей дал загодя телеграмму. С семьей в деревне гостил уже Костя. Он приехал неделей раньше.

Встретились братья утром в областном городе, куда Константин с Лизой заодно выбрались за продуктами.

Можно бы до города и не ехать, если бы останавливался поезд на здешней станции. С отчаянным перестуком московский проносился мимо нее. Назад же к станции предстояло добираться пригородным. С того момента, как утром приехал, он не знал ни минуты покоя.

Лето перевалило уже на вторую половину, какой-нибудь месяц, и кончится оно, отпылает вечерними зорями. Отпуск проводить Алексей Полухин любил в родных местах. Кто-то сказал ему, что, если попить воды родных мест, той самой воды, которую попробовал ты впервые в жизни, наберешься не только сил, но и излечишь любую болезнь. Сердце его в последнее время давало о себе знать. Именно сердце, а не что-то другое, отозвалось болью первым.

Сколько он помнил, в деревне неизменно дорожили каждой пашней, каждым покосом, испокон века не позволяли земле зарастать бурьяном. На ней, на земле, в охоту трудились — и земля эта с постоянной охотой родила. И было отрадно не только видеть и чувствовать этот извечный землепашеский труд, но и самому частенько находить по душе работу.

В день отъезда Полухин было заколебался, ехать ли без жены и сына, но слишком звала и манила родина встречей с близкими и родными, которых давно не видел. И, собирая в дорогу вещи, он твердил временами вслух: «Два чувства равно близки нам — в них обретает сердце пищу — любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам».

И как были понятны и дороги ему эти строки. Уже и нет давным-давно самого поэта, а мысль его будто жила до поры до времени где-то в космосе и сохраненной вернулась, передалась в нужный момент Полухину.

Без труда приобрел он билет на поезд: начиналась как раз Олимпиада, и большинство москвичей предпочитало остаться в столице. Ночью, в первом часу, он выехал, а утром был в областном городе, где начинал когда-то свою трудовую судьбу.

На городском вокзале Алексей и Костя крепко обнялись, расцеловались. Лиза же улыбчиво протянула ладошку:

— Заждались тебя, Алексей. Юраша, наш младший, говорит вчера: когда дядя Алеша будет? А сегодня опять спрашивает: «За дядей Алешей едете?» — «Да», — отвечаем. «А он с бородой?» Почему-то думает, раз из Москвы, то непременно с бородой.

От рассказов о детях стало смешливо, весело. Жаль, редко, с большими перерывами доводилось видеться братьям: Костя летом находился обычно в плавании, отпуск же зачастую получал зимой, когда у Алексея шли занятия в институте.

Этим летом Костя наконец выбрался с семьей. Алексей любил и ценил младшего брата за уцелевшую в нем с детства отзывчивость, за честность и обязательность, покладистость и трудолюбие. Такими, должно быть, росли и его малыши — Юраша и Дима.

День приезда и встречи в городе выдался, однако, не легким.

— Надо детям купить кое-что, — сказала Лиза. — Огурцов, капусты взять не помешало бы тоже…

— Прежде вещи Алексея сдадим в камеру хранения, — предложил Костя, беря часть поклажи. — А потом уж магазины.

Лиза согласилась. На случай дождя Алексей прихватил в дорогу длинный с металлическим стержнем зонт, который в камере хранения почему-то отказались взять, и с зонтом пришлось идти в город. Константин был в джинсах, заграничной спортивной майке и импортных сандалетах — душный город в такой одежде не страшен. Легко одетой выглядела и Лиза, в оранжевой, удачно оттенявшей смуглое лицо кофте, и джинсовой юбке.

Алексей же приехал в летнем, с легкой полоской, на заказ сшитом костюме, излишне заталенном и потому жавшем под мышками. Нелепым и ненужным показался ему и злополучный зонт.

Лизе не терпелось обойти изученные по прежним поездкам магазины. Встреча братьев тем самым подчинялась невольно ее запланированному намерению. С дороги куда проще и лучше было бы где-нибудь посидеть и в размеренной, неторопливой беседе рассказать каждому о себе. Алексей, однако, и не подумал осуждать Лизу: мать есть мать, и мало ли что требуется для семьи.

И потащился Алексей Полухин с братом и его женой по жаркому с утра городу, держа в руке складной импортный зонт и свежую газету, строчки которой отпечатывались на его вспотевшей ладони.

Он знал, что дома в деревне началась полоса какой-то непонятной ему новой жизни. Возникла она после смерти родителей. Корову брат с сестрой уже не держали. Валерий, как выяснилось, отвел и сдал ее на мясокомбинат в районе, ссылаясь на то, что животное состарилось. Деньги перевели ему в сберегательную кассу, и он постепенно тратил их по разной мелкой нужде.

Алексей готов был добавить от себя на покупку коровы, но ему писали, что подходящей нет, а как только высмотрят — сообщат. Шел месяц за месяцем, а «высматривание» продолжалось. Занятый своими делами, Алексей вспомнил о проблемах сестры и брата, когда засобирался в поездку. Лишь тогда всерьез сообразил он, что прокормиться без коровы Валерию и Нине не так-то просто.

И с помощью жены принялся собирать в деревню посылку с продуктами.

Раздобыли тушенку, сгущенное молоко, ветчину и разную колбасу, которая могла летом храниться. Сколько мог набрал, привез и с собой и от бесконечной суеты, от мелочных этих забот чувствовал себя, как никогда, усталым.

О многом бы надо им с Костей поговорить сегодня, прежде чем переступит он после долгого отсутствия порог родительского дома.

Сердце сегодня в душной толчее города время от времени покалывало игольной болью, усилившейся, как только стали они в длинную очередь за женскими сапожками. Воздух в обувном магазине пах кожей, и Алексей не выдержал.

— Я подожду вас на улице, — сказал он Константину и Лизе.

«Кажется, всерьез это…» — мелькнуло, когда уже был под липой на тротуаре, держась одной рукой за ствол дерева, а другой опираясь на длинный зонт. Но вскоре полегчало. Захотелось податься к вокзалу и сидеть в зале ожидания, сняв туфли с усталых ног.

Разгоряченная, с двумя обувными коробками, наконец появилась Лиза, следом за ней шел и брат. Алексей обрадовался, сразу повеселел, хватая из рук Лизы коробки. Теперь к вокзалу они пойдут втроем и скоротают время под его высокими прохладными сводами.

Но ждали очередные заботы.

— Надо Юре с Димой что-то купить, — сказала Лиза и предложила поехать трамваем к детскому универмагу. Это выглядело разумно: малыши, как никто, ждут подарков.

Редкостным наказанием обернулась очередная покупка, и сам приезд с этой минуты непредвиденно оказался сложным; сойти бы Алексею на своей станции, и по-другому бы выглядела бы дорога. Коробками он задевал прохожих, женщина даже обозвала его барахольщиком. Алексей быстро взмок, шпагат врезался в разгоряченную ладонь. Но и это была еще не беда. Лучше бы Константин сам взял коробки, а ему дал бы нести портфель: ведь он не покупал, не видел сапожек и не мог отвечать на бесконечные вопросы прохожих.

В подземном переходе его даже остановили.

— Дяденька-а-а! Дяденька-а-а! — без конца повторял сзади робкий и тихий девический голос с подчеркнутым аканьем. — Где сапоги брали?

Голос буквально преследовал, и Алексею пришлось обернуться. Сероватые, вопрошающие глаза, конопатое веснушчатое лицо, не по-детски крупные, в смущении мнущие конфетную обертку руки — как живо они воскресили родное Зубово — ферму за оврагом, звон подойников, голоса доярок и вечернее мычание стада после полей…

— В обувном магазине, около вокзала.

— А-а-а!.. — вспомнила девушка должно быть знакомый ей магазин и заторопилась, мелькая загорелыми икрами ног.

— Там уж нет, где брали, — рассудил Костя, помня об очереди, которую выстояли. Сказал он это не без гордости за жену, удачно набредшую на покупку.

До самого отъезда в отпуск ни разу не выбрался Алексей за город. То сессия, то курсовые работы заочников, то общественные, то домашние дела мешали ему как следует побродить и надышаться. А между тем лето-то повернуло на спад. В деревне, дома, и надеялся он восполнить пролетевшее время.

— Что еще осталось купить? — спросил он впереди шедшего Костю.

— Юраша кеды хотел. Купи, папа, такие, как у тебя.

— И сколько же ему?

— Три.

Юраша — младший сынишка Кости, забавный, потешный, ради которого не жаль времени.

В детском универмаге в каждом отделе тянулась очередь, тяжел и душен был воздух. Брат с женой ходили от одной очереди к другой. Алексей тем временем решил позвонить в Москву — любому, кто окажется в эту минуту. Телефонные кабины размещались рядом с универмагом. Трубку сразу сняла жена и спросила, как доехал.

— Хорошо. А вы там как?

— Петюше в пионерский лагерь дают путевку. К тебе друг хотел бы приехать.

— Скажи, позвоню через недельку. Осмотрюсь и позвоню. А вообще пусть собирается. Может, и ты с ним?

— Отдохнешь, а там будет видно.

Вряд ли бы сыскался другой человек, кто понимал бы его, как понимала жена. Без нее, если бы что случилось, Алексей разом осиротел бы и вряд ли кого полюбил еще. Жена будто заменяла ему ушедших родителей. Вешая трубку, Полухин подумал, что хорошо, когда есть в твоей судьбе близкий, кому можно вот так позвонить и по голосу угадать, что твоему звонку рады.

Повеселев, он вернулся к скамье на зеленом газоне. Жгло солнце, и прилипала к спине одежда.

Он незаметно свыкался с сегодняшним положением — помогать носить, и если не лезть в толпу, не идти по людным местам, то и жаркий день не покажется таким длинным и утомительным. Бог с ними, с теми местами, где когда-то жил и бывал он, может, удастся еще раз приехать сюда, хорошо бы однажды сухой теплой осенью навестить улицы и дома своей юности. Иным выглядел в ту пору и здешний город.

С годами Алексей чаще и чаще задумывался о необъяснимом многолюдии городов теперешних. По прежним годам оно было меньше. Мало толкались по магазинам в рабочие дни, а тем паче среди недели. Теперь же и в столице, и в областном городе ни пройти, ни пробиться. Сколько же незанятого народу! Утром ли, вечером или ночью постоянно ехали из одного конца города в другой люди, будто каждый искал без конца друг друга.

В кафе, где собрались пообедать, они вновь увидели длинную очередь, и было полным бессмыслием становиться ей в хвост.

— Ну и ну-ну-у! — качнул головой Костя.

Оставался только вокзал, и в нем ресторан — единственное место, где можно еще сегодня приткнуться, передохнуть и поесть.

Втиснулись кое-как в трамвай. Между чужих ладоней уцепились за поручни, оберегая коробки, сдерживая пошатнувшихся пассажиров. В юности Алексей знал в этом городе каждую остановку, любой маршрут и любил ездить к вокзалу. Кроме этого города и своей деревни, он не знал еще иных мест, хотя пространство и бескрайность дорог ощутимо и ноюще манили неизвестным.

— С ума посходили все! — заметила Лиза, глядя на площадь, заполненную спешащим потоком.

— Больше не поедешь? — улыбаясь, спросил Костя жену, вытирая платком пот со лба.

— А куда денешься? Научились сейчас рано отдыхать. Сколько молодежи кругом: спрашивается, когда устали? — ворчала Лиза.

— Надо скорее кормить тебя, чтоб подобрела, — подшутил над женой брат.

В ресторан вокзала им удалось попасть. Глоток кваса мигом затуманил и размягчил Полухина. И это был плохой знак, невеселое подтверждение ранней изношенности.

Однако же впереди ожидал родной дом. Несколько часов лугового свежего воздуха — и он воспрянет, станет прежним неунывающим и добрым малым. Им подали щи, почему-то пахшие вываренными бобами, только в отпуске и воскрес этот запах. В детстве по осени чугунок с бобами ставили томиться в печку. И трое братьев-мальчишек выхватывали затем черные неостывшие стручки из-под рук матери.

В ресторане сидели недолго. За столом брат вспомнил, что не купили еще огурцы, капусту и помидоры, да и мяса неплохо бы взять. Заспешили, заторопились разом.

— Да неужто своих огурцов нет? — спросил Алексей.

— Дожди. Этим летом кругом залило.

В прошлом и позапрошлом годах, когда приезжал Алексей на день-другой, огурцов, помнится, тоже не было. Сейчас, похоже, и вовсе не стало. При жизни родителей никогда не возникала надобность везти в деревню продукты, старики умудрялись иметь не только корову, овец, поросенка, кур и гусей, но и высеивать и высаживать практически все, что могло расти. К приезду детей и внуков оно, как правило, и вызревало. «Как же теперь живут брат с сестрой?» — размышлял он о Нине и Валерии. С другой стороны, почему им не жить, когда оставлен дом и нажитое, исправное хозяйство с ухоженным, удобренным огородом? Вся-то забота — поддерживай, не давай запустеть…

К вечеру он сам увидит, что там и как. Считанные минуты были до отправления пригородного. Костя с Лизой побежали в овощные привокзальные магазины и в гастроном неподалеку. Купив билеты, Алексей медленно понес вещи к вагону, нацепив их почти что на каждый палец. Через десять-двенадцать шажков он опускал вещи, встряхивал кистями рук и нес, тащил дальше.

Скоро, совсем скоро уже отправление. Он то и дело оглядывался, вертел головой, глядя по сторонам, и не на шутку тревожился за брата с женой.

С кочанами под мышкой, с набитой огурцами авоськой, с едва закрытым портфелем из вокзала на перрон вынесся загнанный Костя. Непонятно и удивительно, как мог он столько унести и не рассыпать, не растерять.

— А Лиза? Где Лиза? — забеспокоился Алексей, боясь, как бы чего не случилось.

— Будет вот-вот…

Брат опустил на платформу покупки и перевел дыхание:

— А зонт-то твой где?

Алексей только развел руками:

— В ресторане, видно, забыли…

Что-то да должно было приключиться сегодня от этого бесконечно длинного летнего дня. Отпускным его не назовешь. С каждым часом день словно бы осложнялся: забытая вещь — не лучшая, говорят, примета. Ничего не сказав, Костя мигом побежал в ресторан и вернулся смущенный:

— Вроде у официантки. Но точно не знают, а она, как нарочно, у директора.

Ровно через минуту отправлялся пригородный.

Лизы все так же не было. Алексей не думал уже о потерянном зонте. Он согласился бы оставить на перроне и кучу покупок, лишь бы попасть скорее в деревню. Тревога и беспокойство почему-то нарастали час от часу и сливались в сплошную досаду и горечь. Возникал уже и такой вариант: взять машину, сколько бы ни стоило, погрузить покупки и вещи и попытаться добраться домой по промытой дождями дороге.

— Ох, и не хотел же я что-то в этот раз ехать… — произнес он тем расстроенным тоном, которым говорят обычно усталые и измученные. И лучше бы не говорить ему этой фразы, лучше бы не пророчить, а смириться как есть, как получается. Но что-то принудило его вслух высказаться. И, понимая это, он про себя тут же и пожалел о сказанном. Брат мог огорчиться.

Отправление поезда задерживали, и только это спасло Лизу от неминуемого опоздания. Пригородный стоял, слава богу, рядом. С портфелями, коробками, сетками, они вызывали у пассажиров сочувствие, и те потеснились в тамбуре на закуренно-душной площадке. Если бы не ресторан и если бы не искал Константин продукты, они без труда и в вагоне нашли бы заранее место. Кое-как умудрились они сложить вещи, и вдвоем оглядели перрон. Лиза сразу метнулась к ним. Она тоже держала в руках какие-то кульки, свертки, коробки…

— Ты зонта не видела? — с ходу спросил Костя.

Лиза тотчас подняла руку — зонт был у нее. Все трое невольно рассмеялись — одна Лиза, оказывается, только и вспомнила о нем за обедом.

Колеса уже постукивали, сквозь опущенные окна вагона подул ветерок. Бег убыстрялся, и забывалось, уносилось, пропадало и таяло разом с дымком тепловоза тягостное. Ближе и ближе к дому… Лиза удачно перебралась в вагон, и ее даже усадили.

Потряхивало, заносило на стрелках, шатало стоящих в тамбуре, и что бы ни приключилось дальше, а ехали уже последний час, там пойдет проще, начнутся места знакомые.

На станции, надо думать, их встретит Валерий. С телегой или машиной. Отец обычно подъезжал на телеге и обижался, когда не извещали и добирались от станции сами. Семейная традиция небось поддерживается теперь средним братом…

Давно уже не видел Алексей сестру и среднего брата, как и отцовского подворья: покосившейся баньки, березы у калитки, яблонь по одну и другую стороны дома. И старых деревьев. Свидание с деревьями успокаивало особенно. Они были вроде членов семьи: все знали, видели. Иногда, вспоминая в столице родную усадьбу, сестру и братьев, Алексей тайно думал: неужто со временем возле посаженных им части деревьев поселится кто-то другой, незнакомый, кому и спилить недолго?

Деревья большие, высокие он уважал особенно. Они походили на мудрых, спокойных старцев. Таким рос и посаженный возле колодца дуб, за желудями к которому прилетали сойки, а осенними ночами, случалось, забредали и кабаны. Несколько желудей от этого дуба хранил он на письменном столе в московской квартире.

Разглядывали братья проплывающее за окном лето. И когда уже поезд загромыхал над местной речонкой, тогда только зашевелились.

…И ждут они теперь все трое машину. И дальше для них продолжался нелегкий день. Желтой лентой терялась в холмистых далях гравийная насыпная дорога. Как хорошо, наверное, сейчас идти по ней налегке и вглядываться в окружающее, припоминать время прожитое и взвешенно постигать время текущее.

Терпеливо стояли они пока у дороги. Стояли уже немало. Легковые машины обдавали их облаком пыли, ни одна из них не тормознула. До поднятых рук никому не было дела.

И Алексею невольно припомнились летние поездки в студенчестве. Поезд останавливался ночью. Алексею нравилось, что в расписании была не забыта маленькая его станция, вблизи которой по деревням жили такие же люди, как и те, что куда-то ехали. В полном бездорожье осенью, зимой и по весне нужны были и здесь остановки пассажирских, чтобы чаще нагрянывали близкие, родные, знакомые, оживлявшие уединенную сельскую жизнь. На деле же получалось, что дальняя дорога для его земляков теперь усложнялась, усиливалось ощущение их оторванности, забытости, а сама возможность поездок куда-то оказывалась намного сложнее прежних…

Сегодня в этом он убедился.

В студенчестве с отцом от станции не спеша ехали на телеге, успевали вдоволь наговориться. Спешить не хотели. Делились новостями. Рдел целую ночь закат, дотлевал за их спинами, тонули в обильной росе хлеба и луга, а впереди уже новой зарей занималось багрово небо — зарождался день, и между вечерней и утренней зорями струился, прочерчивая небо, Млечный Путь.

Краткое торжество ночи нарушалось одним лишь коростелиным скрипом, звучавшим здесь как и сотни, и тысячи лет назад. Алексей с отцом умолкали, и даже конь в такие минуты замедлял шаг, делаясь чутче, и с седоками разом вслушивался в луговое пение дергача.

— Кажется, едет наконец!.. — заметила, отвлекая от мыслей Лиза.

— Кто?

— Валерий, наверно… Неуж доберемся?

На холме впрямь показалась телега. Возница гнал лошадь, и, приближаясь, тарахтели громче колеса. Сомнений не оставалось: ехали за кем-то к станции. Зашевелились бабы. Каждую из них Алексей помнил. Им тоже хотелось к семьям и к прерванным из-за поездки в город делам.

«Не брат ли сидит за вожжами?» — мелькнуло и у него. Однако, приглядясь, они узнали соседа Терентия. Сколько бы ни встречались, Терентий выглядел всегда одинаково: красный нос, бронзоватое, задубелое лицо и белесая из-под кепки лысина. За помощь и бескорыстие деревня ценила мужика.

Отца и мать братья хоронили зимой с его помощью. Всю жизнь Терентий копал могилы, копал он и в тот раз. Алексей и Костя любили соседа и при случае угощали стопкой. Не то Терентий обиделся бы.

— Здорово, земляки! — приветствовал он братьев и Лизу. — С приездом!

— Здорово, Терентий!

— Как жив?

— Да так. Ни шатко ни валко.

— А дети?

— Младший, Генка, осенью из армии придет. Старший прапорщиком служит, дочки в школе учатся, слава богу, все здоровы.

Из немногих в деревне семья Терентия славилась многодетностью, а сам он — мастеровитостью да желанием помочь дому, где не было мужика. Слыл Терентий отменным косцом, плотником, столяром, охотником, рыбаком. Но слыл и пристрастием к рюмке.

И не знал Алексей, что пройдет год и ему напишут в Москву о кончине Терентия, той нелепой, глупой кончине, которую и вообразить-то нельзя, если бы захотел кто. А если бы знал больше, наверное, ездил бы к землякам чаще, чтобы предотвратить беду.

Бабы принялись грузиться, пригласили и Лизу, найдя ей место. Торопились к вечерней дойке. Терентий натянул вожжи, и затарахтела, покатилась телега.

Константин и Алексей шли налегке светло-желтой шоссейной дорогой, следом за удаляющейся телегой с бабами. Лиза махнула им на повороте, прежде чем скрылась лошадь. Братья радовались, что не понадобились нести вещи на станцию и беспокоить дежурного.

Много доводилось ходить им этой дорогой, и каждый раз после долгого отсутствия казалась она им будто наново пересыпанной. Дорога сменила железнодорожную ветку, проведенную еще в старое время, до революции.

Отец после гражданской войны ездил по ней на паровозе с отрядом красноармейцев. Отряд тот усмирял кулацкий мятеж. Кулаки вспороли уполномоченному живот и насыпали внутрь зерна — жуткую сотворили месть. И дорогая эта хлебу цена иной раз припоминалась Алексею при виде белых мучных батонов в мусорных ящиках возле городских домов.

Мать в молодости даже строила ветку — за кусочки сахара и крупу — в трудное голодное время. Леса хватило на несколько лет, и дорогу следом же разобрали, увезли шпалы и рельсы, насыпали гравий. И теперь братья как бы ступали по насыпи, когда-то сооруженной руками родителей. Где-то в этой дорожной насыпи были горсти земли, которой касались руки матери и отца, а может, и деда.

У поворота к деревне открылась гора, от нее дальше идти дорогой проселочной. В этом месте как раз и стояло когда-то подворье деда. Отсюда начинался их по материнской линии род. На бабкиной усадьбе, возле горы, еще и теперь сохранились кусты сирени, желтой акации и одичалой розы. Заросшими лежали здесь и камни от фундамента дома. Тут отец иногда подкашивал сено, ворошил, копнил сохнущую траву и, когда помогали ему, рассказывал о своей молодости. Нетрудно было предположить, что место для косьбы выбиралось им не случайно: именно здесь он встретил когда-то невесту и мог вспоминать за работой пролетевшие годы.

Любили Костя и Алексей гору, на самой вершине которой долго сохранялась лесная деревянная вышка. Гора зарастала, и вышку ставить теперь, вероятно, уже не имело смысла. Ширь, даль, зелень нечерноземного края, в котором-то только и развернуться человеку.

Скоро, скоро родное их Зубово, идут, торопятся к дому братья. И хочется шаг ускорить, и тянет замедлить, чтобы дать насытиться глазу и нарадоваться душе от полевой по холмам ржаной зыби и просини доцветающего у дороги льна.

Рожь и лен… Век от века росли они в их краях рядом и как-то особо настраивали на любовь к земле. Последний ручей перед домом перешагнули братья. На самом красивом месте стоял родительский дом, был вкус у отца, выбравшего в коллективизацию место с видом на озеро. За многие годы под окнами разрослась сирень, сам же домик, не единожды обновленный, радовал шиферной крышей и промытыми окнами.

Вот и у самой калитки братья, вернее, у того места, где когда-то стояла прочная изгородь с дощатой дверцей — ни того ни другого не сохранилось, — и они свободно и беспрепятственно прошли по скошенному огороду прямиком к крыльцу.

Таким же образом могли попасть во двор и корова, и лошадь, и даже дикие кабаны, рывшие иногда по осени огороды. Алексей подивился такой распахнутости. Костя прожил несколько дней и, вероятно, свыкся уже. Пес, оборвав цепь, побежал им навстречу. К их приходу привезенные на телеге вещи внесли в дом.

Ждали братьев все во дворе. Ждала усталая Лиза, и ровно бы нарочито суетилась, переставляла с поспешностью ведра на лавке Нина, разменявшая ни много ни мало шестой десяток: босая, с загорелым лицом, в залатанном, вылинявшем, простиранном ситцевом платье и с наспех зачесанными волосами. К ней возникала сразу же непонятная жалость; нечто горемычное, обреченное было и в облике, и в ее суете, которой она как бы пыталась скрыть собственную неприкаянность.

Здесь же вертелись племянники, Юраша и Дима; с ними она оставалась, пока ездили в город Костя с Лизой.

А на скамье с ведрами, у дощатых сеней, сидел с краю, заложив нога на ногу, средний брат Валерий. Никто не знал, что помешало ему приехать на станцию, мог случиться, конечно, и срочный ветеринарный вызов: у кого-то заболела корова, и понадобились шприц, порошки, мази… Покуривая, Валерий разглядывал усталых после дороги братьев. Потом он медленно поднялся и протянул им по очереди огромную ладонь и, глядя куда-то поверх голов, привычно проговорил:

— Ну, с приездом!

— Спасибо, — ответил ему Алексей.

Казалось бы, братьям впору и обняться — больше года не виделись, но вместо этого пошли разговоры, обмен новостями, и мимолетная неловкость как-то скоро забылась.

Зато щедро расцеловался Алексей с двумя малышами племянниками, неподдельно обрадованными его приезду. Алексей начал выкладывать на кухонный стол припасы: колбасу, наборы конфет, печенье, консервы — мясные и рыбные, лимоны, — сам даже не помнил, что вез, что, сбиваясь с ног, покупали с женой, отправили еще и посылку, которую должны были получить днями.

Племянники тут же закрутились возле стола, угощаясь одновременно и конфетами, и печеньем. Алексей, улыбаясь, смотрел на них; приятно было осознавать, что род Полухиных продолжался. Рос и еще племянник — сын Валерия, но где-то в городе.

Нина поторопилась убрать гостинцы в буфет.

— Где будем стол накрывать? — спросила она. — В доме или на воздухе?

— Тебе виднее.

— В доме — мухи. Лучше на воздухе.

Алексей тем временем переодевался. Извлек спортивный костюм и заодно короткие резиновые сапоги, чтоб под рукой на виду были. И пока готовили стол, он с полотенцем и мылом направился к озеру. Не терпелось скорее смыть дорожную пыль, освободиться не только от напряжения, но и от всех раздумий.

Забыть дела на время никогда не удавалось, другие могли, у него, как назло, что бы ни случилось, все виделось непременно важным и главным, за все болел он и все стремился делать на совесть. Еще школьником он переписывал исправленный текст непременно заново, так и привык в остальном потом.

Любил он проводить август на родине, но то одно, то другое, то третье мешало: то назначали в приемную комиссию, то на вступительные экзамены, то посылали с лекторской выездной бригадой. Едва удалось вырваться и теперь.

И вот после служебных волнений и дорожной неразберихи впервые не спеша шел он по зеленому берегу вдоль озерной воды.

Солнце еще пылало, отражаясь в предзакатье косыми лучами. Зной исчез, холмы и озерные луговины постепенно обволакивались предвечерьем. Ветер легонько трогал гладь, шумел в прибрежных ракитах и овевал лицо забытой свежестью.

Покоен, безлюден и тих был в это время берег, и он ступил в воду без плавок. Запах мыла смешался с озерной водой, несколько раз Алексей намыливался и проплывал туда и обратно, оставляя позади пенный след. Потом растирался и облегченно вздыхал — целый месяц он проведет здесь…

Уже одеваясь, он увидел кого-то шедшего сюда. К озеру приближался Валерий. Решил, видно, также выкупаться, а может, поторопить.

— Как вода? — спросил он, садясь на траву.

— Как подогретая.

— Была еще теплей. День уменьшается, поостыла.

Валерий не раздевался, и у Алексея мелькнуло, что брат хочет что-то сказать ему, но не отваживается. Могла быть просьба какая.

— Долго пробудешь? — спросил он наконец.

— Как получится.

— А отпуск до какого?

— Месяц. Вообще-то два. В октябре еще будет.

— Так вез бы семью?

— Может, и приедут позже.

— Проблему с мясом решу на днях…

— Я все привез! — запротестовал сразу же Алексей. — Посылку не получали? Выслал недавно.

— Нет. Это не то. Консервы ваши — разве продукт? — ответил Валерий.

— Что есть, тем и живем…

— Свеженинка будет…

— Каким образом? Летом скот редко режут?

— Достанем… — уклончиво ответил Валерий.

— У вас что, колхоз продает?

— Это мое дело.

Валерий начал раздеваться, и Алексей вернулся назад один. Стел уже накрывали у поваленного, почти лежащего палисадника, под липами, что посадил Костя в год окончания десятилетки. Он же соорудил и стол с двумя чуть завышенными скамьями.

Застелили клеенкой, расставили еду.

— А Валерий? — спросила Нина у Алексея. — Где он?

— На озере. Сейчас придет.

— Вот так всегда, как нарочно. Мог бы давно вымыться.

— Тебе помочь? — перебил Костя сестру.

— Сиди ты! С дороги же…

Человек с дороги… Дом — у въезда в деревню, и, когда сворачивали, бывало, во двор к ним и мать с отцом выходили на лай собаки, обычно произносили привычную фразу: «Человек с дороги». Начиналась размеренная беседа о житье родственников, знакомых, окольных новостях, близких и дальних деревнях. Алексей, уткнувшись в учебник либо тетрадь, краем уха прислушивался к разговорам о жизни, пока не спрашивали и про него: «Средний это у вас или старший?» — «Старший, — спешила ответить мать. — Теперь старший. Троих война похоронила». Потом разговоры почему-то перекидывались на школьные успехи Алексея, и мать просила показать «людям с дороги» дневник с отметками. Спрашивали чаще ехавшие с лесоразработок, соскучившиеся по дому и семьям. Кони их во дворе терпеливо мерзли и индевели.

С середины зимы в доме поселялась на постой рыбацкая бригада, прибывавшая для зимнего облова озера. Спали на полу, на тулупах, сенных матрацах, с храпом, табачным духом. В сенях же, в огромных плетеных корзинах, лежали лещи, щуки, окуни и другая замерзшая рыба, какая водилась в озере.

Давненько же было это, будто сквозь пургу, сквозь наледь, сквозь осенние дожди пробивалось, просвечивало прожитое: забыть его не давало сердце. Прожитое отдавалось в нем, как отдается голос в глубоком колодце со срубом.

У калитки послышалось тугое покашливание, с озера возвращался Валерий. За столом под липами к этому времени собрались все, кто гостил и жил сегодня в отцовском бревенчатом доме.

Первым на скамье приноровился бутуз Юраша. Потом сели Костя с Лизой и рядом Дима. Нина принесла в рушник завернутую кастрюлю с картошкой, рассыпчатой и горячей: пока братья ходили на озеро, кастрюлю держали теплой.

Вроде и собрались и оживленно заговорили, но не наливая еще и не притрагиваясь к еде — ждали, когда сядет Валерий. Он развешивал на палисаднике плавки и тряс зачем-то пиджак. Нина села поодаль на скамью под березой. В таком положении она напоминала — ни больше ни меньше — прислугу: стол-де накрыт, понадобится что — я рядом.

— Иди же к нам! — позвал ее Алексей.

— Ешьте, я потом.

— Что значит потом?! — немало удивленный, вмешался и Костя.

— Все равно не пью.

— Ну, немножко-то?

— Нельзя нисколечко. Печень болит…

— Да присядь хотя бы.

Нину уговорили. Нехотя сев, она быстро включилась в общую беседу, заулыбалась, затараторила — и за столом воцарилась та радость, какой и положено быть при встречах родных.

— Надо бы как-то смородину снять, — предложила Нина. — Урожай в этом году небывалый.

— Сколько будет? — спросила Лиза.

— Ведер десять.

— Ого! Черную протрем с сахаром, а красную и белую на варенье, — рассудила Лиза.

С ней согласились. Но обирать решили не сразу. Прежде обойти надо леса, осмотреть, проверить, что и где уродилось за деревней, а затем уж приняться за работу у дома.

Валерий все так же тянул, мешкал. Его одного за столом и ждали. Расторопностью брат и прежде не отличался, а сейчас, похоже, и вообще отвык торопиться.

— Валерий, скоро ты? — не утерпел Костя.

— Сейчас…

Брат всегда что-нибудь да тряс: портянки, носки, свитера, любую одежду подвергал он пристрастному выколачиванию. Обрывались пуговицы, летела шерсть, лопалась ткань — ничто Валерия не смущало. Он вытряхивал до тех пор, пока не получал какое-то внутреннее от подобной работы удовлетворение. И нельзя было объяснить этой черты в характере Валерия, которой в семье не водилось ни за кем больше.

И теперь, наблюдая за ним, Алексей подумал, что ничего с годами не изменилось — брат оставался упрямо верен своим привычкам. Не так часто и собирались они без родителей, чтобы тратить время на бездумное, пустое и чем-то демонстративное даже выбивание пыли из старой одежды.

При отце и матери за еду принимались дружно, без уговоров, так же охотно, легко и быстро вставали из-за стола. Возня Валерия, к общему облегчению, закончилась. Его усадили к Диме.

Брат тут же ловко выплеснул в себя рюмку и, рассыпая на колени и под ноги съестное, взялся закусывать. За столом быстро устоялись веселье и гомон.

Костя повел разговор о море, о чужих странах. После десятилетки он окончил мореходную школу, а затем и морское училище. Был из тех покладистых и работящих парней, кто одинаково уважаем и сослуживцами, и начальством.

Говорил он о других странах громко и увлеченно, но и без того восторга, которому поддаются иногда люди, возвратясь из-за рубежа. Его загорелые, к работе привыкшие руки, постоянно двигались.

Хозяйственность Кости уважали и родители, ценя в нем добросовестность и обязательное умение держать слово. С ним одинаково легко оказывалось делать любое дело. Только касался он его — и дело вершилось как будто само.

— Мать честная, что же мы за Терентием не сходили? — вспомнил вдруг Алексей о соседе.

— А и правда, — поддержал Костя. — Помог ведь?

— Ничего, завтра заглянет сам, — вмешался Валерий. — Иначе каждый день повадится.

Он не счел нужным пояснять, почему сам не встретил. Спрашивать тоже никто не стал, да и какое теперь это имело значение. Добрались, собрались — и слава богу.

— Ты-то как жив? — спросил у него Алексей.

— У меня ничего… — пожал Валерий плечами. Брат упрямо уклонялся отвечать, о чем бы ни спрашивали.

— А в деревне?

— Что в деревне… Пусть лучше Костя доскажет про жизнь в странах с похожим климатом.

— В каких именно?

— Был ты, Костя, скажем, в Норвегии? — Вопросом Валерий уводил разговор о себе и деревне.

— Доводилось.

— А с сельским хозяйством там не сталкивался?

— Повода не было. Вот только однажды наблюдал, как на голые скалы землю затаскивали.

— Землю затаскивали?!

— Да, чтобы сады сажать.

— На скалах?! На голых?!

— Представь.

— Не поверю!

— Как хочешь. А у тебя, смотрю я, быльем огород отцовский порос.

Валерий безразлично махнул рукой:

— Полдеревни таких огородов.

— Это где мужиков нет, — вмешалась Нина, — Да и то не у всех.

— Мы в другом нашли себя… — двусмысленно ответил Валерий и обратился к Алексею и Косте: — Давайте, братухи, лучше выпьем.

— Хватит, хватит уже! — заметила Нина. — Пусть отдохнут с дороги.

— Что-то и впрямь не хочется, — признался Алексей.

Валерий же, держа рюмку перед глазами, произнес словно бы заклинание:

— Водочка, паспорт есть? Нема. Вот тебе и тюрьма!

Вслед за прибауткой он хватко выпил.

— Лих ты, однако… — покачал головой Костя.

— А вот в прессе пишут, что выпивать умеренно даже полезно, — ответил ему Валерий.

— Не помнится мне, чтобы так вот и утверждали… — усомнился Костя.

— Не веришь?

— Не верю, конечно.

— Сейчас покажу!

Отложив вилку, Валерий размашисто пошагал в дом. Он вынес оттуда клочок газеты. И, повернув его к дотлевающему закату, чтоб было виднее, начал читать вслух:

— «Я полагаю, что ни настоящее, ни будущее невозможно без алкоголя вообще. Это утопия… Сложившийся веками во всем мире культ вина ликвидировать не так-то просто… Сухие вина в умеренных дозах безвредны…»

— Ну-ка покажи, — потянулся Алексей к газетной вырезке.

— На, читай сам.

— Это откуда же? — заинтересовался и Костя.

Нина и Лиза молчали, не зная, что ожидать от некстати возникшего между братьями непривычного совсем разговора. Но потом Лиза, вероятно, вспомнила о притихших мальчишках, старшем Диме и младшем Юре, и решительно встала из-за стола, уводя детей спать.

— Все-таки откуда это? — допытывался Константин. — Пишет какой-то доктор биологических наук. Можно я возьму газету? — обратился он к Валерию.

— Бери. Умеренно пить, как видите, можно. Печати нельзя не верить.

— Печать, Валерий, тоже может ошибаться, — возразил Алексей.

Нет, что-то определенно не нравилось в суждениях среднего брата…

Недолго посидели еще и начали покидать застолье.

Мест для ночевки хватало каждому — просторен пятистенный дом. Но недоставало кроватей. Одну раскладную с соломенным набивным матрацем вынесли на веранду, как изношенную. Другую, купленную в свое время матерью, Валерий увез в пригородный совхоз и, увольняясь, кому-то продал.

Алексей предпочел сеновал, небольшой сарай, пристроенный к хлеву, наполовину заполненный свежим, с огорода, сеном. Поверх ветхого кожушка сестра постелила ему простыню и положила подушку.

Валерий спать покамест не собирался.

— Вы ложитесь, — сказал он братьям, — а у меня — дело.

— Какое еще?

— Есть одно.

Откуда-то из сенных закоулков он вынес фанерный посылочный ящик и уселся с ним на крыльцо, поставив ящик меж ног и включив предварительно во дворе свет. Выбежавшие во двор по нужде мальчишки задержались возле него: дядя Валера набивал ружейные гильзы.

— Ты куда это готовишься? — спросил Алексей.

— Надо, братухи, надо…

Опять уклончивость, недосказанность, брат был сплошной загадкой. Свою жизнь Валерий зачем-то скрывал, предпочитая не оголять ее до поры до времени. Малышей, отиравшихся возле Валерия, прогнали спать. Спать ушли и Константин с Алексеем, один — в дом, другой — на сеновал.

Ни сразу, ни потом сон не давался Алексею. Доносилась возня из дома, звон комаров в темноте и стук весел о лодку на озере, где загоняли в поставленные сети рыбу.

Головокружительно пахло к тому же сухое сено. Спать можно было и не укрываясь, июльская ночь околдовывала теплом и свежестью. В прежние времена из хлева доносилась возня овец, поросенка, коровы — нынче стояла там тишина.

И тишина эта не давала уснуть. Мысли сменялись, наплывали как прибрежные озерные волны. Скорее бы день, да в леса… Вероятно, поспело немало ягод. Как любил Алексей леса за деревней и всякий раз с легкостью шел к ним, какой бы далекой ни оказывалась дорога. Лесные же дороги любил он особенно, с детства была мечта пройти по ним из конца в конец родину.

С памятью о лесе он и уснул незаметно. Но вскоре проснулся, мучимый жаждой, и вышел в пустующий росный двор. Собака тотчас же звякнула цепью, но, признав его, не подала голоса. Ведра с водой, как и прежде, в давние времена, привычно стояли на отцовской скамье. Эту скамью отец каждый год весной подновлял: заменял подгнившие ножки, состругивал рубанком верхнюю часть доски, от дождей серевшую летом и осенью, — всегда выглядела скамья новой. Иной же и быть не могла, коль ставили на нее ведра. Днем Алексей заметил — скамья больше не подновлялась.

Вода была с холодком, но не с тем — колючим, зябким и ломким, когда опасаешься застудиться, а с холодком, лишь усиливающим жажду.

Несколько лет назад деревянный колодезный сруб заменили трубчатыми бетонированными кольцами, привезенными откуда-то Валерием и установленными сообща братьями. Колодец тогда очистили, вычерпали до песка донный ил, освободили круто и весело бьющие родники, тачками навалили вокруг песка, утрамбовали, соорудили деревянную крышку, положили на нее палочный крюк, очеп.

И самим братьям, и любому в деревне понравилась работа. Колодезь с того времени оставался постоянно свежим и слыл по праву лучшим в деревне. Выпитая вода прогнала разом сон. Расхотелось спать и вообще ложиться. От колодезной воды появились сила и крепость, которые успел подзабыть Алексей в суматошной, людной столице.

Колодезная вода вдруг показалась тем, ради чего он и добирался сюда: пить бы ее ежечасно, все дни — целый месяц, отпущенный самой удачей. Крепость и сила от воды словно бы заключали собой благодарение очищенных родников.

Пылал звездной рекой Млечный Путь над родной усадьбой. Сидя на ступеньках крыльца в пижаме, опустив на утоптанный двор босые ноги, улавливал Алексей от земли текшее по телу успокоение. За многие годы впервые сидел он вот так наедине с небом на деревянном крыльце отчего дома.

Поглощающее, загадочное мерцание космоса передавалось ему не одним успокоением, но и монотонно льющейся, звенящей тишью, где, кроме звездной хрупкости, таилось нечто и роковое, настораживающее, зовущее к чему-то серьезному и покамест не познанному.

Мнилось, что ты один в летней ночи под распахнутым и ярко накаленным небесным простором, глядящим на тебя с суровой и ослепляющей мудрой выдержкой. И звездный сад неба, и яблочный сад за домом — оба к концу лета вызрели, налились, отяжелели.

Во втором часу ночи Алексей вернулся на сеновал. Из огорода сочился запах укропа. Засыпая, представил, как босиком пройдет утром по сырой траве, взбодрит и поправит усталые от асфальта и тротуаров ноги и соберется затем после завтрака в лес, где осталось немеркнущее золотое детство. Лишь там, в лесах, только и можно еще с ним встретиться.