Дубовая дверь с протяжным скрипом открылась внутрь избы. В проём вместе с клубами белого морозного пара шагнула Таиша.

Она остановилась на пороге. Грудь под толстой шерстяной шалью часто и глубоко вздымалась. С краев ее на грязные половые доски падали комья налипшего снега, мгновенно тая и превращаясь в тёмные лужицы.

Таиша подняла голову и посмотрела прямо на Яна. Её правая нога, занесённая для следующего шага, замерла в воздухе, а затем медленно опустилась на пол. Зрачки расширились, губы приоткрылись, обнажив зубы.

— Не может быть, Янчик, — выдохнула она.

Она сорвалась с места, сделала три быстрых шага, громко ступая по доскам, и бросилась к нему. Вскинула руки, обхватила его за шею и с силой вжалась лицом в грудь.

Ян отшатнулся назад, упёрся пяткой в пол, чтобы не упасть. Спина, плечи и живот мгновенно одеревенели. Пальцы Таиши с силой сжали ткань его рубахи на лопатках. Ян почувствовал спиной твёрдые костяшки. Руки девушки мелко и часто дрожали.

— Янчик. Храни тебя Лес, Янчик, — заговорила она быстрым шёпотом, не отрывая лица от его груди. Горячее дыхание пробивалось сквозь тонкую ткань, согревая холодную кожу. Ткань стала влажной от её слёз. — Жив. Ты жив.

Напряжение медленно ушло из тела Яна. Он поднял согнутые в локтях руки и осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до плеч Таиши. От шерстяной шали исходил густой запах древесного дыма, сушёных яблоневых долек и кислого пота.

Таиша была такой же, какой Ян её запомнил. Круглые, покрасневшие от мороза щёки, чистая кожа без язв и серого налёта, гладкие волосы, выбивающиеся из-под платка. В груди возникла тупая, тянущая боль.

Она резко отстранилась, откинула голову назад и посмотрела Яну в лицо. Щёки её были мокрыми. Ладони съехали с шеи вниз и крепко сжали предплечья. Ногти впились в тело сквозь ткань.

— Как? — громко спросила она. — Как ты выжил? Что там было? Говори!

Ян сглотнул слюну, пытаясь подобрать слова — описать голубое свечение под землёй, рассыпающиеся в пыль тела, привкус болотной жижи во рту и красные глаза Герды.

За спиной Таиши скрипнули половицы.

Марек сделал два широких шага вперёд. Он подошёл к девушке вплотную, протянул руки и обхватил её запястья широкими ладонями. С силой разжал пальцы Таиши на руках Яна и потянул её на себя.

— Хватит уже, задушишь.

Девушка не стала вырываться. Она развернулась, шагнула к Мареку и уткнулась лбом в жёсткую овчину его тулупа. Плечи её начали подниматься и опускаться в беззвучных рыданиях. Марек обхватил её спину обеими руками, прижал к себе и опустил острый, обросший щетиной подбородок на макушку Таиши. Поверх её головы он смотрел прямо в глаза брату.

Ян стоял с опущенными руками. Он смотрел на их сцепленные тела. На то, как широкие кисти Марека уверенно лежат на спине девушки, как плотно она прижимается к его животу.

— Должен вас поздравить, так? — произнёс Ян. Он попытался растянуть губы в улыбке, но лицо слушалось плохо, и получился лишь кривой оскал. — Быстро вы сдружились… Всего лишь месяц, а я думал, Таиша, ты по Яреку сохнешь, а тут гляди...

Улыбка исчезла.

Таиша резко подняла голову с груди Марека, повернула шею и уставилась на Яна. Слёзные дорожки блестели в полумраке, брови сошлись на переносице, на лбу пролегли глубокие складки.

— Месяц? — Таиша произнесла это одними губами, почти без звука.

Ян медленно опустил веки и снова открыл глаза.

— Ах да, — с шумом выдохнул он через нос. — Год. Для вас прошёл год.

Он произнёс эти слова, вслушиваясь в их звучание.

— Как вы... как вы жили? — спросил Ян, глядя на тёмные щели в деревянном полу.

— Не жили, — голос Таиши стал громким и резким. Она оттолкнулась от Марека, вытерла мокрые щёки тыльной стороной грязной ладони. — Выживали. Доедали старые запасы. Жгли заборы и крыши сараев, чтобы топить печи.

— А тебе-то зачем это было нужно? — Ян поднял глаза. — Агата что говорит?

— Если уж помирать с голоду, то рядом с тем, кого выбрала сама, — она повернула голову и посмотрела на Марека в профиль. — Я приношу еду, когда могу. Не всегда получается. Агата все кричала на меня и кричала, а один раз вообще заперла. Я сбежала. Обманула пердунов старых и уже несколько дней живу не дома.

— Как всё переменилось, — произнёс Ян тихо, глядя на руку Марека, снова лёгшую на талию Таиши. — За этот… год.

Таиша смотрела на него в упор.

— Мы думали, ты умер, — сказала она ровным голосом. — Деревня продолжала гнить, посевы умерли. Значит, Лес не принял тебя. Значит, ты не дошёл до ведьмы и сдох. Так я считала.

— Я хотел всё исправить, — голос Яна дрогнул. — Думал, найду способ…

— Нашёл? — перебил его Марек.

Ян медленно покачал головой.

— Я лишь больше бед принёс.

— Полно, — Марек резко дёрнул головой, отбрасывая сальные волосы с лица. Он выпрямил спину. Расслабленная поза исчезла, тело налилось силой. — Слезами горю не поможешь. Что сделано — то сделано. Таиша, есть вести?

Она громко втянула воздух носом, сглатывая.

— Пыталась пройти к старухе — не пустили. Там теперь сопляки какие-то с топорами стоят, — она презрительно скривила губы, обнажив дёсны. — Ольдрик сидит в корчме. Ярек торчит в кузнеце после того, как его отец умер.

— В корчме? — Ян сдвинул брови. — Туда все еще ходят?

— Нет, конечно, — Таиша громко фыркнула. — Нет ни еды, ни выпивки. Мы там… собираемся иногда. Греемся. Как можем.

Она повернула голову к Мареку.

— Надо вести его туда. Осторожно. Не свыклись они еще с тем, что ты вернулся… — она покосилась на окно, затянутое бычьим пузырем. — Только Лес знает, что у них в головах может родиться от голода и злости.

Ян поднял подбородок, глядя на брата исподлобья.

— Может, они правы? Может, мне лучше уйти? Обратно в Лес?

— Не неси чепухи, Янчик, — голос Марека прозвучал грозно. Он шагнул к Яну. — Ты мой братишка. Живой и.... — он оглядел его с ног до головы. — … почти невредимый. Я тебя больше никуда не отпущу.

Марек развернулся и быстро подошёл к старому деревянному сундуку у печи. Откинул тяжёлую крышку. Он начал выкидывать на пол рваные штаны, куски мешковины, старые рубахи и достал со дна тяжёлый, изъеденный молью овчинный тулуп. Мех свалялся, кожа местами потрескалась. Это был рабочий тулуп их отца.

— Надень, — Марек с силой бросил тулуп в грудь Яна. — И ворот подними. Лицо спрячь. На всякий случай.

Ян поймал тяжёлую одежду. Просунул руки в узкие, жёсткие рукава. Тулуп сильно пах отцом. Запах проник в ноздри, ударил в голову. Живот сжался, к горлу подступил ком. Он стиснул челюсти и поднял широкий воротник. Грубый мех оцарапал щёки и подбородок.

— Идём, — сказала Таиша. Она плотнее укуталась в шаль. — Только тихо. Иди след в след. Янчик, голову вниз.

Они вышли из избы.

На улице стояли сумерки. Небо затянуло сплошной пеленой, а морозный воздух обжигал ноздри при каждом вдохе. В воздухе стоял густой, едкий запах горелого гнилого дерева — люди топили печи трухой и сырыми досками. Сквозь гарь пробивалась вонь гниющей, кислой земли.

Они шли гуськом по узкой тропинке. Снег громко хрустел под подошвами. Впереди быстро переставляла ноги Таиша, за ней Ян, втянув голову глубоко в поднятый воротник, ссутулив плечи. Замыкал ряд Марек. Он шёл тяжело, наступая на всю стопу, постоянно оглядываясь по сторонам.

Они проходили окраину. Дома здесь просели в землю, соломенные и тесовые крыши провалились под тяжестью снега. Заборов вокруг больше не было.

Ян повернул голову вправо. У покосившейся избы стояла сгорбленная старуха в рваном платке. Она вцепилась обеими руками в резной наличник на собственном окне и тянула доску на себя, упираясь сапогами в стену. Дерево громко трещало. Ржавые гвозди со скрипом выходили из брёвен. Кожа на руках старухи лопнула, по пальцам текли капли тёмной крови, застывая на морозе, но она продолжала с силой дёргать деревяшку.

Ян отвернулся и уставился в спину Таиши. Он вспомнил избу Герды. Вспомнил тяжесть сухих поленьев, что приносил ей для печи.

Они подошли ближе к центру Яридина.

Здесь дома стояли ровно, брёвна в срубах были толстыми. Но окна каждой избы оказались наглухо заколочены досками крест-накрест. На ручках калиток и воротах висели жёсткие метёлки сухой полыни, черепа коз и собак с пустыми глазницами, тряпичные куклы, перевязанные красными нитками. Земля и снег перед каждым порогом были густо посыпаны крупной солью и чёрной печной золой.

— Не смотри, — Марек ткнул Яна кулаком между лопаток, когда тот замедлил шаг у высокого забора дома Верхнего Яридина. — Иди.

По улице изредка проходили люди. Увидев троицу, они резко уходили в сторону, вжимаясь спинами в стены или прыгая в глубокие сугробы. Никто не открывал рта. Глаза прохожих смотрели только под ноги. Они прижимали к груди тряпичные узелки и корзинки.

Корчма стояла на краю деревни, у начала дороги, ведущей к реке. Здание сильно накренилось на правый бок, над входом висела широкая доска с вырезанной ласточкой, сорванная, как приметил Ян, с колодца. Доска держалась на одном левом гвозде и громко стучала о стену от порывов ветра.

Таиша подошла к двери, упёрлась в неё обеими руками и навалилась всем телом. Дверь со скрежетом поддалась, прочертив борозду в намёрзшем на пороге льду.

Они зашли внутрь. Внутри царил полумрак. Тяжёлые столы и лавки оказались сдвинуты в одну беспорядочную кучу у левой стены. Центр был совершенно пуст. Единственным источником света служила тонкая, коптящая лучина, воткнутая в щель. Огонёк давал слабый жёлтый свет на пару плечей вокруг.

За стойкой стоял Ольдрик.

Раньше его широкая грудь натягивала ткань рубахи до треска швов, а щёки были круглыми и красными. Сейчас под грязной рубахой были лишь выпирающие ключицы. Кожа на шее обвисла складками, обнажив острый кадык. Щёки ввалились, образовав глубокие тени под скулами. В правой руке он держал тряпку, стирая пыль с пустой глиняной кружки.

Он поднял подбородок и посмотрел на вошедших.

— А, это вы… — голос Ольдрика скрипел, как несмазанная телега.

Марек положил руку Яну на спину и с силой толкнул его вперёд, прямо в круг жёлтого света от лучины.

— Я не один, — сказал Марек громко.

Ольдрик прищурился, всматриваясь в фигуру в старом тулупе.

— Кого это ты опять притащил? — он раздражённо дёрнул худым плечом. — Мест нет, жрать нечего, пусть идут на…

Ян поднял руки. Пальцы схватились за края воротника и резко опустили его вниз. Второй рукой он стянул шапку. Тусклый свет обнажил бледное лицо, грязные волосы и царапины на щеке.

Пальцы Ольдрика разжались. Тряпка упала на столешницу. Он стоял с открытым ртом. В абсолютной тишине Ян отчётливо услышал, как зубы Ольдрика стучат друг о друга.

— Свят-свят… — прошептал Ольдрик.

Он начал медленно пятиться, шаркая сапогами по полу, пока не ударился спиной о деревянные полки. Пустые глиняные кувшины громко звякнули.

— Марек, ты чего… Это как так вообще?

— Ольдрик, — произнёс Ян. Звук его голоса отразился от пустых стен.

Кожа Ольдрика побледнела. Он схватил тяжелый кубок, выставив его перед собой.

— Не подходи! Чур меня! Изыди! Ты не можешь быть здесь... Что это за проделки Леса? Неужто все... с ума сошёл? Точно сошел…

— Потрогай его, — устало сказал Марек, подсаживаясь на высокий табурет. — Он теплый. И воняет.

Не отрывая спины от полок, он сделал крошечный скользящий шажок вправо, затем влево, пытаясь рассмотреть Яна под другим углом. Вытянул худую шею.

— Янчик?.. — недоверчиво спросил он. — Это правда ты? Или мне от голода уже мерещится?

— До сих пор коровам баллады поёшь? — Ян приподнял левую бровь и скривил губы в усмешке.

Пальцы Ольдрика расслабились. Кубок со стуком упал на пол. Лицо его сморщилось, он издал громкий, хлюпающий звук носом и прыгнул вперёд. Навалился животом на стойку, перегнулся через неё, вытянул длинные руки и сгрёб плечи Яна. Ян почувствовал острые кости предплечий, впившиеся в спину. От Ольдрика исходил кислый запах немытого тела, старой одежды и затхлости. Пальцы сминали овчину на тулупе Яна.

— Живой… Хвала Лесу, живой! — бормотал он, хлопая Яна по спине. — А мы-то… А мы тебя… Эх!

Он оттолкнулся от Яна, продолжая держать его за плечи вытянутыми руками, и с силой тряхнул так, что голова того мотнулась.

— Где ж ты был? Где тебя носило целый год?

— Я… — Ян опустил глаза, глядя на грязную столешницу. Смотреть в эти чёрные ввалившиеся глазницы было тяжело.

— Ладно, ладно… потом расскажешь. Главное — вернулся. — Ольдрик вдруг издал короткий нервный смешок. Он отпустил Яна и развернулся к Таише. — Чего встала-то? А ну беги за Яреком! Если узнает, что мы тут без него… ох, как он мне голову оторвёт!

— Ладно-ладно, не скули только.

Таиша поморщилась, натянула платок по самые брови, резко развернулась, толкнула дверь плечом и скрылась в темноте.

Ольдрик засуетился. Заходил за стойкой, размахивая руками. Схватил грязную тряпку, начал тереть пустое место на дереве, затем бросил её. Переставил две пустые кружки справа налево.

— Ну, садись, садись, — он указал худым пальцем на табурет рядом с Мареком. — В ногах правды нет. Хотя в сидении тоже нынче мало проку… зад кости натирает.

Ян опустился на жёсткое сиденье. Древесина застонала.

— Как вы тут? — спросил он.

Ольдрик замер с вытянутой рукой. Плечи его опустились. Он медленно опустил руку.

— Как мы? — уголок его рта дёрнулся вверх. — Да никак. Гниль. Сплошная чёрная гниль. Сначала скотина пала, что осталась. Потом зерно сгнило. А потом люди начали кашлять кровью и помирать.

Он положил локти на стойку и подался вперёд.

— А я вот, видишь, — он обвёл зал широким взмахом руки, — теперь корчма моя. Дед помер, оставил мне. Теперь я хозяин пыли. Никто не ходит. Платить нечем, жрать нечего, пить подавно. Иногда соседи заходят просто посидеть на полу, погреться. Печь топлю раз в день. Ломаю мебель из комнат на втором этаже. Скоро кровати кончатся, примусь за эти дубовые столы.

— Простите, — сказал Ян очень тихо, глядя на свои руки.

— Да брось ты, — Ольдрик резко взмахнул рукой. Лицо его вдруг исказилось прежней ухмылкой. — Знаешь, я по тебе, конечно, тосковал… но не так чтобы до слёз.

— Это ещё почему? — Ян вскинул голову.

— Да потому что вот он сидел тут, — Ольдрик ткнул пальцем в грудь Марека. — Каждый день приходил. Сядет в тёмном углу на лавку и молчит часами. И рожа у него — точь-в-точь твоя, только кислая, как прокисшее козье молоко. Я на него смотрю — будто на тебя смотрю, только тошнит больше. Так что, считай, ты никуда и не уходил, просто испортился и похудел. А ты чего такой жирный-то, Янчик?

Марек повернул голову и криво усмехнулся одним краем губ.

— Я хотя бы молчал в углу, а не скулил на всю корчму, как ты, о том, что моё пузо сдулось.

— Брюхо — это было мое богатство! — возмутился Ольдрик, похлопывая себя по впалому животу. — А теперь-то что? Ветром шатает. Тьфу.

Ян почувствовал, как лицо его расслабляется. В груди разлилось слабое тепло. Это были они. Ольдрик и Марек. Только тощие, с чёрными кругами под глазами, в грязной одежде, но они продолжали скалить зубы и огрызаться.

Ольдрик наклонился вперёд, перегнувшись через стойку так близко, что Ян почувствовал его дыхание. Он хитро подмигнул левым глазом.

— Слушайте… раз такое дело пошло… Дни рождения у нас как-то мимо прошли. А тут — событие. Мертвяк из жальника встал!

Он быстро огляделся по сторонам, присел на корточки за стойкой. Раздался громкий скрежет отдираемой половой доски, затем шорох. Через десять секунд голова Ольдрика появилась над столешницей. Он держал в руках большую пузатую бутыль, покрытую плотным слоем пыли и паутины.

— Берег, как свою жизнь, — зашептал Ольдрик, благоговейно поглаживая стекло. — Думал, на свои собственные поминки оставлю. Или на тот день, когда решу сам верёвку на балку накинуть. Но, думаю, повод подходящий.

— Дравок? — глаза Марека расширились, брови поползли вверх. — Ты же клялся на крови, что ни одной капли не осталось! Я когда бедро топором разрубил, просил хоть глоток — рану промыть и выпить, а ты в ноги падал, кричал, что нет!

Ольдрик смущённо опустил глаза и прижал бутыль к груди.

— Ну… прости, брат. Берёг. Думал, когда совсем чёрный край придёт, тогда открою… А он всё не приходил, всё тянулся, а я всё берёг. Дурак жадный, наверное.

Марек шумно выпустил воздух через ноздри и махнул рукой.

— Доставай кружки. Наливай.

Ольдрик быстро поставил на столешницу три тяжёлые щербатые кружки. Ухватился за деревянную пробку зубами и потянул. Раздался громкий сочный хлопок. Из горлышка в затхлый воздух вырвался резкий аромат крепкого алкоголя. Запах прошлой жизни. Ян втянул воздух носом. В голове мгновенно закружилось.

Сзади раздался удар.

Входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. Внутрь быстро вошла Таиша. За ней, сильно пригибая голову, чтобы не удариться о притолоку, шагнул Ярек.

Он был огромным, совсем будто не поменялся. Плечи занимали половину дверного проёма. Нижнюю часть лица закрывала густая, чёрная всклокоченная борода. Поверх толстого тулупа на нём был надет жёсткий кожаный фартук, прожжённый искрами. Кисти рук покрывал толстый слой сажи. Пальцы были плотно сжаты в кулаки.

Ярек остановился посередине. Глаза быстро бегали по тёмным углам, пока не остановились на Яне, сидящем на табурете в тусклом свете лучины.

Он моргнул один раз, медленно опустив и подняв веки. Затем разжал кулаки, поднял руки и с силой потёр глаза основанием ладоней. Сажа размазалась по щекам и носу грязными полосами.

— Двоится, — выдохнул он с хрипом. — От голода, точно. Таиша, скажи мне на ушко, что я сплю.

— Не спишь, медведь, — ровно ответила Таиша, стоя у него за спиной. — Отойди вообще, толстяк, весь вид загораживаешь.

Ярек сделал один тяжёлый шаг. Доски прогнулись. Второй шаг. Затем он сорвался с места и бросился вперёд.

Ян не успел встать. Ярек налетел на него, сгрёб обеими ручищами за плечи и спину, оторвал от табурета и сжал. Табурет с грохотом упал. Рёбра затрещали и воздух со свистом вышел из лёгких. От Ярека исходил сильный жар, резкий запах горелого железа и угля. Тело кузнеца крупно дрожало.

— Живой… сукин ты сын… живой! — Ярек ревел прямо в ухо Яну. На шею упали крупные горячие капли. Кузнец плакал в голос, громко и часто всхлипывая, содрогаясь всем телом. — Я же тебя хоронил… я табличку ковал на могилу... На пустую… Но все же…

Ян попытался поднять руки, с трудом протиснул ладони между собой и грудью Ярека и начал гладить кузнеца по жёсткой коже фартука. Он чувствовал жар его тела, тепло его слёз, но внутри была лишь тупая пустота и усталость.

— Ну всё, всё, рёбра сломаешь, задушишь, — просипел Ян, когда перед глазами поплыли красные круги.

Ярек разжал руки. Отступил на два шага. Поднял чёрную, покрытую мозолями ладонь и вытер мокрое лицо, вновь размазывая сажу со слезами.

— Ты… ты где пропадал? — голос его дрожал.

— У Леса в гостях сидел, — Ян опустил глаза и поднял упавший табурет.

Ольдрик громко стукнул кружкой о столешницу.

— Хватит сопли по бороде размазывать! Налито уже! Ярек, иди сюда. И Таише плесни в чашку, не жмись.

Кузнец повернул голову, увидел пузатую бутыль и замер. Взгляд метнулся к лицу Ольдрика.

— Ах ты ж крыса подпольная… — понизив голос, Ярек шагнул к стойке. — Это ж дравок? Ты на костях деда клялся, что выпил всё до дна!

— Да что вы заладили одно и то же! — Ольдрик взмахнул руками, чуть не опрокинув лучину, и начал быстро разливать густую коричневую жидкость по кружкам. — Ну соврал! Ну слаб человек перед смертью! Зато сейчас есть чем глотку промочить. Пейте, пока я бутылку обратно под пол не заколотил.

Марек, Ярек и Ян взяли кружки за толстые ручки.

— За возвращение, — ровно произнёс Марек.

— За то, чтобы это не было сном, — Ярек поднял кружку выше.

— За то, чтобы мы с голодухи не сдохли завтра, — Ольдрик ударил своей кружкой о кружку Марека. Раздался глухой стук глины.

Ян не сказал ни слова. Он поднял кружку ко рту и сделал большой глоток. Жидкость обожгла язык, огнём прокатилась в груди и упала в пустой живот. Но ожидаемого тепла не разлилось. Живот отозвался колючестью.

Разговор пошёл рывками. Слова перебивали друг друга. Ярек, размахивая руками, рассказывал, как бил молотом по ржавым гвоздям, перековывая их в петли. Ольдрик, потрясая пустой кружкой, описывал жирную крысу в подвале, которой начал давать имена, но которую так и не решился сожрать — жалко было. Таиша стояла рядом с Мареком, прижимаясь боком к его руке, и молча смотрела на пламя лучины.

Ян сидел ровно. Кивал в такт словам друзей. Иногда растягивал губы, изображая улыбку.

Перед глазами стояла холодная пещера. Он видел сухие, чёрные, сморщенные комки, в которые превратились сёстры Герды, осыпаясь на траву. Видел абсолютно чёрные, без белков, глаза Дарены. Видел саму Герду, ее отчаянный взгляд, когда он бросил ее там, одну, с сестрой, которая возможно и не жива уже вовсе.

«Смерть платит за смерть»

Ольдрик открыл рот, чтобы громко рассмеяться над своей шуткой, но звук оборвался.

Снаружи донёсся шум. Это был не вой ветра в щелях. Не скрип старых досок и не стук сорванной вывески.

Звук начал быстро нарастать, превращаясь в плотный низкий гул десятков глоток. Раздался громкий хруст снега под множеством тяжёлых ног за окном.

Марек напряг спину. Медленно опустил кружку на стол.

— Слышите? — спросил он, поворачивая голову к двери.

— Да шёпот это лесной. Он, видимо, как Янчик пришёл, так не прекращается, в ушах звенит, — Ярек опустил правую руку на пояс. Пальцы намертво обхватили длинную деревянную рукоять тяжёлого кузнечного молота. — Сил нет уже слушать.

— Нет. Это не Лес, — Ян упёрся ладонями в край столешницы и резко встал. Табурет скрежетнул по полу. — Это люди.

Никто в деревне не выходил из домов по ночам. Как только садилось солнце, люди задвигали тяжёлые засовы и не разговаривали вслух. Толпа, идущая по улице в темноте, означала только одно.

Ян развернулся и быстрым шагом пошёл к двери.

Марек сорвался с табурета, попытался ухватить его за рукав.

— Стой! Куда ты? Не высовывайся!

Ян увернулся, ударил ладонями в дверь и распахнул её настежь.

Ветер с силой ударил в лицо, заставив прищуриться. Улица перед корчмой была заполнена людьми. В воздухе мерцали десятки факелов. Пламя с треском пожирало пропитанные смолой тряпки, капли горящей смолы падали на снег с шипением. Люди несли длинные колья, заострённые палки и гнилые топоры. Толпа быстро шла по дороге, не останавливаясь.

— …туда… она там… на краю… — бормотал высокий мужчина в рваном тулупе, указывая в сторону чёрной кромки Леса.

— …своими глазами видели… — хрипло добавила женщина, перехватывая топор поудобнее.

— Смерть из Леса пришла забрать остатки… — проскрипел старик, тяжело опираясь на палку. Он ковылял в конце толпы, не поднимая головы.

Кровь ударила в виски.

Ян спрыгнул на хрустящий снег. Не слушая криков за спиной, он начал быстро перебирать ногами, набирая скорость. Врезался плечом в спину идущего в толпе мужчины, оттолкнул его в сугроб и побежал сквозь строй людей с факелами — туда, куда указывали их палки.

К чёрной стене Леса.