Грем

Я шел по главному залу, и толпа придворных расступалась передо мной, как вода перед носом боевого корабля. Шепотки, полные страха и любопытства, затихали в моем присутствии. Они видели не просто орка-генерала. Они видели живую угрозу. Они видели правосудие, идущее по коридорам их изнеженного, пропитанного ложью мира.

Он уже был там, на своем троне. Маэльвир. Сидел, откинувшись на спинку, с видом скучающего бога, наблюдающего за муравейником. Но я видел напряжение в его пальцах, сжимавших подлокотники. Видел, отточенный как лезвие бритвы, интерес в его глазах. Он ждал.

Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Она. Эмилия. Бледная, но с высоко поднятой головой. В ее глазах не было страха. Была решимость. Та самая, что заставила ее пойти в Глубины и просить за свою мучительницу. Она смотрела на меня, и в ее взгляде я читал доверие. Веру в то, что я сделаю то, что должно быть сделано. Я остановился в центре зала, не кланяясь.

— Властитель, — мой голос грохнул под сводами, сметая последние шепоты. — Я пришел с отчетом. О покушении на жизнь той, что находится под твоей защитой.

Я позволил паузе повиснуть, давая каждому осознать вес моих слов.

— Наемники из гильдии Молчаливая Тень были наняты с целью убийства. Деньги были выплачены из теневых фондов Дома Зирт. — Я выдержал еще одну паузу, наслаждаясь тем, как по залу прокатилась волна сдавленных ахов. — Приказ отдала Шариэль из Дома Зирт.

Шум нарастал, но я заглушил его своим следующим словом.

— У меня есть свидетель. Служанка, которая передавала отравленный флакон Лире. И… — я медленно повернулся, указывая рукой на вход, — … тот, кто выполнял приказ.

В дверях стояли два моих орка. Между ними — фигура в черном, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Это был тот, кто сбежал. Тот, кого мы вычислили, кого выследили по его же следам и взяли в его же логове. Работа Маэльвировой разведки оказалась безупречной.

Мои воины сорвали с пленного капюшон. Бледное, испуганное лицо дроу-убийцы, обычно скрытое тенью, предстало перед всеми. Он пытался вырваться, но железная хватка орков была неумолима.

— Он подтвердит, — сказал я, и мои слова прозвучали как приговор. — Каждый скупой серебряник, каждое слово, каждое указание.

Крики, обвинения, отчаянные попытки Шариэль что-то выкрикнуть, что-то отрицать, но ее голос тонул в общем гуле. Ее отец, старый Зирт, побледнел как полотно и беспомощно озирался, понимая, что игра проиграна. И тогда поднялся Маэльвир. Он не кричал. Он просто встал. И тишина воцарилась сама собой, немедленная, гнетущая.

— Шариэль из Дома Зирт, — его голос был тихим, но каждое слово падало как камень. — Ты обвиняешься в государственной измене, покушении на убийство и нарушении моей прямой воли. Твоя вина доказана. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Она что-то закричала, что-то про клевету, про заговор, но ее слова были бессвязны, полны истерики и страха. Маэльвир не стал ее слушать. Он повернулся к старейшинам, к совету.

— Дом Зирт отныне распущен. Его земли, титулы и богатства переходят в казну короны. Все члены дома будут изгнаны из столицы до заката этой луны. Навсегда.

Он перевел взгляд на Шариэль. В его глазах не было гнева. Лишь безразличное презрение.

— Что касается тебя… Изгнание — слишком мягкая кара. Ты отправишься в Глубины. На вечные времена.

Ее крик, полный настоящего, животного ужаса, был тем сладчайшим звуком, что я слышал за долгие годы. Ее поволокли прочь, и на этот раз никто не вступился. Маэльвир снова сел на трон. Его взгляд скользнул по залу, заставляя каждого встретившего его опустить глаза.

— Конкурс невест объявляется завершенным, — произнес он. — Решение принято.

Он не сказал, какое именно. Он не назвал ее имени. Но каждый понял. Понял все.

Я стоял, все еще в центре зала, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя удовлетворение. Дело было сделано. Правосудие свершилось. Маэльвир посмотрел на меня. Кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было все. Признание. Благодарность. Уважение. Я ответил тем же. Коротким, почти незаметным движением головы.

Затем я повернулся и вышел из зала. Мне не нужно было видеть дальше. Я сделал то, за чем пришел.

Я вышел на открытую галерею, оперся о каменные перила и выдохнул. Справедливость восторжествовала. Но в груди, рядом с удовлетворением, шевелилось что-то еще. Тревожное. Теперь, когда враг был повержен, встал другой вопрос. Что дальше?

Я сжал кулаки. Раны на боку напомнили о себе тупой болью. Напоминали о ней. О той, что перевязывала их. О той, чье доверие и чья жизнь теперь были моей ответственностью.