Эмилия

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках окровавленную тряпку, и не могла согнать с себя оцепенение. Перед глазами стоял он. Грем. Истекающий кровью, с дикой яростью в глазах, но непоколебимый, как утес. И его слова: «Ассасины. Двое. Один мертв. Второй ушел». Они пришли за мной.

Мысль ударила под дых тошной волной. Это был холодный, расчетливый приказ на убийство. Кто-то заплатил за мою смерть. Кто-то наблюдал, ждал. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Но она шла изнутри.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, отпрянув к стене, сердце заколотилось в горле. В проеме стоял он. Грем. Он вернулся. Он был бледен под темной кожей, двигался медленно, осторожно, прижимая руку к перевязанному бокy. Его взгляд, тяжелый и усталый, нашел меня.

— Все нормально, — произнес он хрипло. — Доложил.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, на его раны, которые он получил… из-за меня. Раны, которые могли стать смертельными. Он пошатнулся, и инстинкт пересилил парализующий страх. Я рванулась вперед, подхватила его под руку, почувствовав, как он опирается на мое плечо всем своим могучим весом.

— Иди, садись, — прошептала я, ведя его к кровати. — Ты должен сидеть.

Грем не сопротивлялся, тяжело опустился на край, с глухим стоном, вырвавшимся из его груди. Он сидел, сгорбившись, уставившись в каменный пол, его спина, обычно такая прямая и неуязвимая, сейчас казалась сломленной. Я металась по комнате, принося чистую воду, свежие бинты, мазь, которую когда-то принесли для моих синяков. Руки дрожали. Мысли путались. Ассасины. Мертв. Ушел. Придут снова.

— Дай я… дай я перевяжу, — попросила я.

Он молча кивнул, не глядя на меня.

Я опустилась перед ним на колени. Вода в тазу окрасилась в розовый цвет. Я осторожно, пальцами, которые казались неуклюжими и деревянными, стала снимать старую, пропитанную кровью повязку. Он не дернулся, не застонал. Только мышцы на его животе напряглись в такт моим прикосновениям. Рана была глубокой, края ее были рваными, воспаленными. От вида ее свело живот. Кто-то хотел так же поступить со мной. А он встал на пути.

— Прости, — вырвалось у меня шепотом. — Это из-за меня…

— Не твоя вина, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низко и устало. — Их выбор. Их вина.

Я промывала рану, стараясь быть как можно нежнее. Мои пальцы скользили по его коже — горячей, покрытой сетью старых шрамов и синяков. Каждый шрам — история. Каждый синяк — битва. Он был весь — воплощение силы и боли. И сейчас эта сила была искалечена из-за меня.

Я накладывала мазь, чувствуя, как под пальцами вздрагивает его тело. Затем — свежий бинт. Мои руки, наконец, перестали дрожать. В этом простом действии — промыть, намазать, перевязать — была странная, успокаивающая ясность. Я могла это исправить. Хотя бы это.

Я добралась до пореза на его щеке, до разорванного уха. Он сидел неподвижно, позволив мне прикасаться к своему лицу. Его дыхание было ровным, глубоким. Он смотрел куда-то поверх моей головы, но я чувствовала, что все его внимание здесь, на кончиках моих пальцев.

— Почему? — прошептала я, не в силах сдержаться. — Почему ты… зачем ты так рисковал?

Он медленно опустил на меня взгляд. Его глаза вблизи казались еще глубже, еще древнее. В них не было ни ярости, ни упрека.

— Я дал слово, — просто сказал он.

— Но ты мог погибнуть!

— Значит, погиб бы, — он произнес это так же просто, как если бы сказал «значит, пошел бы дождь». В его голосе не было бравады. Лишь факт. Непоколебимая, гранитная правда.

Слезы подступили к глазам. От понимания ценности, которую этот молчаливый, яростный великан придал моей жизни. Ценности, превышающей его собственную.

Я закончила перевязку и осталась сидеть на полу перед ним, не в силах оторвать взгляд. Его рука, лежащая на колене, была испещрена свежими царапинами. Бездумно, повинуясь порыву, я протянула руку и коснулась ее. Просто положила ладонь на его.

Он вздрогнул. Его пальцы дрогнули под моим прикосновением. Он посмотрел на наши руки — его, огромную, и мою, бледную, тонкую, — и его взгляд переменился. Суровая складка у рта смягчилась. Он медленно, будто боясь спугнуть, перевернул ладонь вверх и сомкнул ее вокруг моих пальцев. Его рука была грубой, шершавой, невероятно сильной и… бесконечно осторожной. Он не сжимал мою руку. Он просто держал ее. Как самую ценную вещь.

Мы сидели так в полной тишине. Он на кровати, я на полу у его ног. Его рука сжигала мою кожу своим жаром. Страх отступил. Его сменило иное чувство — щемящее, теплое, невероятно хрупкое и оттого еще более сильное. Доверие. От понимания, что за твоей спиной стоит кто-то, кто не отступит. Никогда. Я подняла на него глаза. И увидела, что он смотрит на меня. Как на… свою.

— Больно? — тихо спросила я.

Он покачал головой.

— Нет.

Он лгал. Но в этой лжи была его суровая нежность. Я не убрала руку. И он не отпустил.

Мы сидели так, пока за окном не начала бледнеть ночь. Две луны плыли по небу, освещая нас своим холодным светом. В комнате, пропахшей кровью и страхом, рождалось что-то новое. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли.