Грем

Я метался по своей каменной клетке, как раненый медведь. От боли внутри и в плече, которую я снова заставил кровоточить, ударив кулаком о стену. Картина ее в этом проклятом полупрозрачном шелке, ее танец, ее унижение перед ним — все это жгло мой разум раскаленным железом. Я ходил из угла в угол. Стены казались мне живыми — они дышали, сжимались, давили на меня всей тяжестью каменной кладки, напоминая о моем бессилии.

Внезапно, посреди шага, я замер, как вкопанный. Ноздри вздрогнули, улавливая что-то на тонком, почти неосязаемом уровне. Это было… эхо. Эхо чужого возбуждения. Чужой власти, растекающейся по каменным коридорам, как ядовитый туман. Оно исходило оттуда. Из его покоев. Из самого сердца его власти.

Все мое существо напряглось, как струна, готовая лопнуть. Каждый нерв пришел в боевую готовность. Я знал этот ненавистный след его магии, его желания. Но сегодня к нему примешивалось нечто иное. Что-то теплое, живое, испуганное, насильно разбуженное. Ее аура. Тот самый чистый, дикий поток, что я ощутил в лесу. Но теперь он был искажен. Исколот, запачкан им. Пропитанная стыдом, страхом и чем-то еще, от чего моя кровь в жилах закипела с новой, неистовой силой — от осознания происходящего. Он был с ней. Сейчас. Прямо сейчас. За стенами, в нескольких десятках шагов, он касался ее, и мое тело, моя душа чувствовали это на расстоянии.

Без единой мысли, повинуясь лишь слепому, животному порыву, я вылетел из своей комнаты и помчался по спящим коридорам. Мои тяжелые шаги гулко отдавались в гробовой тишине, но мне было плевать на скрытность, плевать на последствия. Во мне бушевала буря, и единственным ее выходом было движение вперед. Я остановился у массивной, резной двери его личных покоев, украшенной символами власти и магии. Моя грудь тяжело вздымалась, из горла вырывалось низкое, хриплое рычание, которое я не мог сдержать. Я прижал ладонь к теплому, отполированному до зеркального блеска дереву. И почувствовал. Сквозь магический барьер, сквозь физическую преграду, я чувствовал ее. Подавленные, тихие звуки — не крики, а нечто худшее: сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание. Его холодную, удовлетворенную улыбку, которую я ощущал кожей, как ожог. Он трогал ее. Ласкал. Заставлял… Боги Войны, он заставлял ее тело отвечать ему, и я чувствовал, как собственная плоть предает ее, подчиняясь его воле.

Из моей груди вырвался глухой, утробный стон, полный такой всепоглощающей боли и ярости, что массивная дверь, казалось, дрогнула в своих петлях. Я впился пальцами в узкую щель между дверью и косяком, чувствуя, как дерево крошится под моим давлением. Я не видел, но я знал с пугающей, интуитивной точностью. Я чувствовал каждую ее дрожь, как будто это дрожала моя собственная кожа. Каждый ее сдавленный, стыдливый вздох отзывался эхом в моей груди. Каждую каплю унижения, которую он выжимал из нее своими безжалостными прикосновениями. Один мощный удар плечом — и эта дверь разлетится в щепки. Я ворвусь туда, вырву его оттуда, придушу своими руками, разорву на куски…

Но мысль о ней, о ее испуганных, полных ужаса глазах, остановила меня, как удар обухом по голове. О ее позоре, который станет только глубже, если я ворвусь в этот миг, если она увидит меня свидетелем своего полного падения. Я — генерал. Он — король. Мой долг, клятва, данная мной и моим народом, — повиноваться. Благополучие моего клана, жизнь моих воинов зависели от этого союза. И она была выбрана им. Помечена его магией. Закон, традиция, реальность — все было на его стороне. Мой личный зов крови, мое дикое, первобытное чувство — ничто перед лицом долга и суровой правды этого мира.

Бессилие снова накатило на меня удушающей волной, гася пожар в груди и оставляя после себя лишь горькую, разъедающую душу горечь, вкус пепла и поражения. Я опустил голову, с силой уперевшись лбом в дерево двери. Мои пальцы разжались, оставив на поверхности глубокие царапины — немые свидетельства моей агонии. Я — воин. Сильнейший в бою. Но некоторые битвы нельзя выиграть грубой силой.

Я остался стоять там, как прикованный цепями к этому месту. Не в силах заставить себя уйти, отвернуться, забыть. Не в силах войти, не разрушив все, что защищал. И я был вынужден быть свидетелем, молчаливым, невидимым участником, чувствовать каждую секунду ее падения, каждую крупицу ее сломленной воли через эту проклятую дверь. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка из всех, что я знал за свою долгую жизнь воина.

Это длилось вечность. Временной поток замедлился, и каждая его капля была наполнена болью. Я чувствовал, как ее первоначальный страх и сопротивление постепенно, неумолимо сменяются чем-то другим, чему не было имени в моем языке, но что заставляло мое сердце сжиматься в тугой, болезненный комок. Это была не покорность. Нечто более сложное и оттого еще более пугающее — темный, вымученный отклик плоти, против которого воля была бессильна. А потом… потом был тот самый ослепительный всплеск. Яркий, как вспышка молнии, стыдный, неконтролируемый всплеск, который он ей подарил, вырвал из нее силой. И который она, к моему невыразимому страданию, приняла — ее аура на миг вспыхнула и погасла, сметенная этой волной.

Я отшатнулся от двери, как от касания раскаленного металла или укуса ядовитой змеи. Мои руки сжались в кулаки, но бить было не о что — только о собственную беспомощность. Потом все стихло. Я услышал легкие, почти бесшумные шаги по другую сторону двери. Он приближался к выходу. Инстинкт самосохранения, наконец, пересилил слепую ярость. Я отпрыгнул в глубокую тень арочной ниши напротив, слившись с шершавым камнем, затаив дыхание, превратившись в часть стены, в безмолвного каменного стража.

Дверь беззвучно открылась. Он вышел. Маэльвир. Его лицо было спокойным, умиротворенным, с легкой, едва заметной, но безошибочно читаемой удовлетворенной улыбкой, играющей на изысканных губах. Он не посмотрел в мою сторону, не удостоил тень в нише даже мимолетного взгляда. Он просто прошел по коридору, неся с собой, как шлейф, запах ее кожи и ее позора. Он даже не удосужился скрывать это. Он знал, что я могу быть рядом. Чувствовал, возможно. И ему было все равно. Абсолютно. Это было послание, более унизительное, чем любое прямое оскорбление.

Я стоял в тени, не двигаясь, не дыша, пока звук его шагов не растворился в гулкой тишине коридора. Только тогда я вышел из своего укрытия, чувствуя, как каждая мышца онемела от напряжения. Я подошел к двери, все еще чувствуя исходящее от нее тепло, остаточное дрожание магии и эмоций. Моя рука снова потянулась к дереву, но на сей раз жестом была не ярость, а нечто похожее на… прощание. Прощание с последней наивной иллюзией, что я могу просто взять и забрать ее, как добычу. Она была там. За этой дверью. Одна в его покоях. Разбитая. Оскверненная. И, что самое страшное, возможно, навсегда измененная.

В горле встал тугой, болезненный ком, и я сглотнул его, чувствуя, как он обжигает пищевод. Гнев ушел, выгорел дотла, оставив после себя странную, щемящую, глубокую боль, похожую на потерю. Я представил ее — сидящую на полу или лежащую на его постели, напуганную, плачущую в голос, ненавидящую себя и его за ту темную, животную слабость, которую он в ней пробудил и использовал. Он пометил ее куда более действенно, чем любой магической печатью. Он оставил свой след в самой ее плоти, в ее памяти.

Я развернулся и пошел прочь. Но не в свою комнату, где меня ждали лишь четыре стены и призраки моих мыслей. Я спустился вниз, в пустующие в ночи тренировочные залы. Мне нужно было рубить. Двигаться. Чувствовать мышцы, а не душу. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч, тяжелый и неуклюжий, и обрушил его на деревянный манекен. Удар. Еще удар. Я представлял его лицо, его спокойную улыбку. Ее глаза, полные стыда. Ее тело, покорное в его руках. Но с каждым ударом, с каждым взмахом, физическая усталость начала вытеснять ярость, и на ее месте рождалась безжалостная ясность. Он думал, что сломал ее? Возможно, на сегодня. Он думал, что сломал меня? Заставил отступить, признать поражение? Ошибался. Грубо ошибался.

Я опустил меч, тяжело дыша, чувствуя, как пот ручьями стекает по моему лицу и спине, смешиваясь с кровью из вновь раскрывшейся раны на плече. Он показал мне свою силу — силу власти, магии, безжалостности. Теперь я покажу ему свою. Но не силу меча или мускулов. Не слепую силу ярости. Силу терпения. Силу воли, способной ждать, как ждет хищник в засаде. Силу выдержки, против которой его холодный расчет может оказаться бесполезным.

Она завтра будет прикасаться к нему. На этом дурацком испытании. На моих глазах. Что ж. Пусть прикасается. Я вынесу и это. Я приму эту пытку, вобью ее в себя, как вбиваю клин в дерево. И я запомню. Запомню каждый ее взгляд, полный ненависти или, пробуждающегося интереса. Каждую дрожь в ее пальцах, когда они будут касаться его кожи. Каждую тень на ее лице. Я буду рядом. Как единственное живое, сочувствующее, неотполированное лицо в этом мире изощренных змей. Я буду той скалой в бушующем море, к которой она, измученная, сможет обратиться, когда его холод, его власть, его игры станут невыносимыми.

Я буду ждать. Со спокойствием горы. Ждать, пока его власть не начнет тяготить ее саму. Ждать, пока ее собственная, дикая сила не проснется в ней снова, преображенная, закаленная в этом горниле. Ждать, пока он сам, в своем высокомерии, не поймет, что не может владеть таким существом в одиночку, что ее душа не поддается полному завоеванию.

Я вышел из тренировочного зала, чувствую себя не разбитым, а… перерожденным. Боль никуда не делась, она сидела глубоко внутри, тупой, ноющей раной. Ревность и гнев пылали, как раскаленные угли под слоем пепла. Он получил ее тело. Временно. Он владел ее плотью сегодня. Но ее доверие? Ее душу? Ее истинную, нераскрытую силу?

Эта битва, самая важная в моей жизни, еще не проиграна. И я буду сражаться за нее самым неожиданным для себя оружием — безграничным терпением. И однажды, клянусь моими предками и богами войны… она станет моей. Не как собственность. Как равная. Эта мысль была горькой от осознания цены и сладкой от надежды одновременно. Единственно возможной в этом каменном аду. Единственной, что давало силы дышать дальше.