Маэльвир

Я все еще был пропитан ею — ее страхом, ее стыдом, ее вырванным силой наслаждением. Я вдыхал этот аромат, как изысканные духи, растягивая момент, наслаждаясь послевкусием.

Я подошел к графину, налил вина. Напиток показался мне особенно насыщенным, глубоким, словно вобравшим в себя все оттенки только что пережитых эмоции. Урок прошел превосходно. Даже лучше, чем я ожидал. Она была податливой, но не безвольной. Испуганной, но не сломленной. Ее ответная дрожь, ее предательская влажность, ее финальный, сдавленный крик — все это было бесценным. Я мысленно переигрывал каждый момент. Ее попытки сопротивляться, столь трогательные в своей бесполезности. Мгновение, когда ее воля дрогнула и тело взяло верх. И финал — ее полная, тотальная капитуляция. Она отдалась ощущениям, что я в ней вызвал.

Он, конечно же, почуял. Грем. Его грубая сущность металась за дверью, как пойманная в капкан птица. Его ярость была почти осязаемой. Я чувствовал ее сквозь камень, и это добавляло перчинку в и без того изысканное блюдо. Его боль, его ревность были идеальным контрапунктом к ее стыду. Я знал, что он не войдет. Он — раб долга, чести, своих примитивных кодексов. Он примет мученичество, но не совершит открытого предательства. Завтрашнее испытание должно было стать новым витком в игре. Я видел завтрашнюю сцену. Она касается меня, вспоминая каждый миг сегодняшнего вечера. Он, вынужденный наблюдать за этим, сжимая кулаки до крови. И я, принимающий это подношение, как нечто должное.

Но для этого требовалась тонкая настройка. Ее нельзя было ломать дальше. Сейчас она была как перетянутая струна — еще одно неверное движение, и она порвется, и вместо интересного я получу сломленную куклу. А это мне было неинтересно. Ее нужно был поддержать. Дать ей силы. Возможности отыграться. Я мысленно отдал приказ Вэрилу. Завтрашнее испытание — «Искусство массажа». Но пары будут сформированы не случайно. Пусть Эмилия массирует меня. А остальные невесты — друг друга под присмотром советников.

И еще одна деталь. Я приказал поставить в зале ширму. Не сплошную. Ажурную, резную. Чтобы Грем видел все, но словно сквозь дымку. Чтобы он видел очертания, тени, но не детали. Чтобы его воображение работало, дорисовывая те картины, которые я захочу ему показать. Чтобы его пытка была изощренной, растянутой.

А ей… ей нужно дать шанс блеснуть. Не унижать ее. Возвысить. Показать остальным, что мое внимание — не случайность. Это вызовет новую волну зависти, новую волну интриг. И бросит Эмилию прямиком в водоворот придворной жизни, из которого у нее будет только один спаситель — я. Я улыбнулся. Все было готово. Оставалось лишь дождаться утра.

Завтра она снова войдет в зал. Возможно, ненавидящая меня. Но она войдет. И ее руки коснутся меня. И ее ненависть смешается с благодарностью, а страх — с чувствами. А я буду наблюдать. Наслаждаться. И я намерен был завести ее очень, очень далеко. Я представлял себе ее пальцы — неуверенные, дрожащие, скользящие по моим плечам, спине. Я представлял, как ее дыхание будет сбиваться, как по ее коже побегут мурашки — от осознания близости, от пробуждающегося влечения, которое она так отчаянно будет пытаться подавить.

И я буду лежать с закрытыми глазами, позволяя ей это делать. Позволяя ей «изучать» меня. И в самый неожиданный момент я открою глаза. И наш взгляды встретятся. И она увидит в моих глазах не насмешку, не холодность. А… одобрение. Признание. Страсть. Это будет моментом истины. Я медленно провел рукой по своей груди, представляя ее прикосновения. Мое тело откликнулось на эту мысль легким возбуждением. Это была жажда власти над ее душой. Жажда видеть, как она сама отдает мне то, что я могу взять силой.

Грем со своей прямолинейностью никогда не поймет этой игры. Для него обладание — это взять и завоевать. Для меня — это заставить желать самого акта. Завтра она сделает первый шаг навстречу этому. Добровольно. Под маской испытания. Все было готово. Оставалось лишь дождаться утра.

Она будет моей. Не потому, что я ее завоюю. А потому, что она сама захочет принадлежать мне. И Грем… Грем будет частью этой игры. Его страсть будут тем контрастом, на фоне котором моя власть будет выглядеть не тиранией, а изысканным искусством.