Эмилия

Я не знала, сколько времени пролежала так, в позоре и оцепенении. Я чувствовала, как каждая пора моей кожи впитала этот аромат — смесь холодной магии, мужской самоуверенности и моей собственной предательской влаги. Он висел в воздухе, как ядовитый туман, проникая в легкие с каждым моим прерывистым вдохом. Я медленно, соскользнула на пол. Ноги не держали, прислонилась к резной ножке стола, чувствуя, как дрожь снова прокатывается по мне волной, заставляя зубы стучать. Платье было спутано вокруг талии, образуя жалкий комок ткани, кожа на бедрах и спине заледенела от долгого соприкосновения с полированной поверхностью стола, но внутри все еще пылал огонь — позорный, унизительный жар. Я судорожно попыталась привести себя в порядок, отыскав на полу свои исподнее. Руки тряслись так, что я едва могла застегнуть хоть что-то, пальцы не слушались, были неуклюжими. Каждая застежка казалась последним рубежом, попыткой восстановить хоть какую-то защиту, хоть иллюзию приличия.

Стыд. Он был жидким огнем, заливающим меня изнутри. Я сгорала заживо. Каждый нерв, каждая клетка тела кричали о предательстве. Мое собственное тело предало меня. Оно откликнулось на его прикосновения, на эти холодные, расчетливые пальцы. Оно затрепетало под ними. Оно… кончило. По его приказу. И самое ужасное — часть меня, самая потаенная, темная, отозвалась на это. Отозвалась диким, животным откликом, который теперь гноился во мне, как незаживающая рана. «Кончай. По моему приказу. От моего имени.» Его слова звенели в ушах, четкие, холодные, неоспоримые, как удар хлыста. Они врезались в память больнее, чем его пальцы, глубже, чем любое физическое вторжение. Я зажмурилась, пытаясь вытереть из головы этот звук, это ощущение всепоглощающей власти, которая сломала меня, разобрала на детали и заставила издать те постыдные, дикие звуки, что теперь эхом стояли в тишине кабинета.

Но хуже всего было другое. Где-то очень глубоко, под пластом унижения, страха и ненависти, тлел крошечный, жгучий уголек. Невыносимо яркий, стыдный, отвратительный в своем существовании и… реальный. Ужасающе реальный. Мое тело, предательское, все еще помнило его. Помнило навязчивые, точные круги его пальцев, властное, неумолимое давление его ладони на моей пояснице, тот самый миг, когда контроль окончательно ускользнул и меня накрыла, поглотила волна чего-то такого слепого, первобытного, абсолютного, перед чем я оказалась абсолютно бессильна. Я с силой ткнула кулаком в собственный живот, пытаясь задавить это воспоминание, выжечь его физической болью. Она была моей. Настоящей. В отличие от того суррогата наслаждения, что он мне подарил, вложил в меня, как в пустой сосуд. «Это я дарю тебе это. Это моя воля…» Нет. Нет. Нет! Я не хочу твоих подарков. Я не хочу твоей воли внутри себя!

Я поднялась на шатких ногах и, почти не видя дороги перед собой, выбежала из кабинета. Коридоры дворца были пустынны и безмолвны в этот поздний час, лишь мои неслышные, спотыкающиеся шаги и предательское шуршание платья отдавались гулким эхом в гнетущей тишине. Тени, казалось, шептались у меня за спиной, перешептывались, пересказывая мой позор, тыкая в меня пальцами. Каждый виток резного орнамента на стенах, каждая каменная глыба напоминали мне о нем, о его вездесущности, о том, что от него не спрятаться.

Я добежала до своих покоев, влетела внутрь, захлопнула дверь и, наконец, рухнула на пол перед камином, который, как всегда, был холодным и мертвым, как и все в этой проклятой стране. Давящие, сдержанные там, в его кабинете, рыдания, вырвались наружу с такой силой, что казалось, они разорвут мою грудь. Я рыдала навзрыд, не в силах сдержаться, выцарапывая ногтями бессмысленные узоры на шершавом камне пола. Я рыдала по себе. По той Эмилии, которая могла рассердиться на скучного начальника, поссориться с подругой из-за ерунды, выпить чашку крепкого кофе на балконе, глядя на огни родного города. По той, которая наивно считала себя сильной и независимой, не подозревая, что настоящая сила и независимость — это роскошь, которую можно потерять в один миг. Та девушка умерла. Осталась там, в лесу, на границе миров. А здесь, на этом холодном полу, осталась лишь ее бледная тень, ее исковерканная оболочка, только что развращенная, изученная и отброшенная прикосновениями темного эльфа.

Я плакала до тех пор, пока не осталось сил, пока рыдания не сменились тихими, надрывными всхлипываниями, а потом и вовсе наступила пустота. Горло саднило, глаза распухли и жгли огнем, а внутри была лишь оглушающая пустота, как после бури. Он унизил меня, растоптал, заставил познать стыд глубже, чем я могла когда-либо представить. Он доказал свою абсолютную, физиологическую власть над моим телом. Но. Он не сломал меня до конца. Не выжег всего. Потому что я все еще могла чувствовать этот стыд. Все еще могла плакать. Все еще могла ненавидеть его, за то, что он со мной сделал.

Он сказал, что завтра мои руки будут помнить. Что они будут искать на его коже следы того удовольствия, что он мне «подарил». Я посмотрела на свои ладони, все еще чуть дрожащие. Они казались чужими. Инструментами моего позора. Я сжала их в кулаки так сильно, что короткие ногти впились в влажную кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы.

— Хорошо, — прошептала я самой себе. — Они будут помнить. Они запомнят не мнимую нежность, а сегодняшний позор. Унижение. И завтра, когда я буду вынуждена прикасаться к нему, я буду делать это не как его благодарная ученица, не как одурманенная рабыня. Я буду делать это как пленник, с холодной яростью изучающий тюремщика, ищущий его слабые места. Я изучу его так, как он изучал меня — безжалостно, дотошно. Не для покорности. Для противостояния.

Мысль была безумной, почти смешной в своей неосуществимости. Какое может быть противостояние у пленницы против короля, против мага, чья власть пронизывала сами камни? Но она была единственной соломинкой, за которую я могла ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Единственным способом сохранить хоть крупицу себя, свое мятежное «я», которое отказывалось полностью сдаться.

Я поднялась с пола, чувствуя, как ноют все мышцы, и подошла к умывальнику. Плеснула в лицо водой из кувшина. Ледяные струи омыли распухшее лицо, смыли следы слез и пота, но не смогли смыть стыд. Он въелся слишком глубоко, пропитал плоть и дух. В смутном, искаженном отражении в полированной медной поверхности таза я увидела свое лицо. Бледное, с красными, воспаленными глазами, с синяками под ними, но с огнем в самой глубине взгляда. Это был взгляд выжившей.

Он думал, что сломал меня? Пусть думает. Пусть считает, что теперь я его послушная, благодарная игрушка, жаждущая очередной порции унизительного, но сладостного наслаждения. Пусть недооценивает. Я повернулась и посмотрела на свою кровать. На тот самый полупрозрачный шелк, брошенный на покрывало, в котором я танцевала для него. Завтра будет новый день. Новое испытание. Новый раунд.

Я погасила светящиеся кристаллы, погрузив комнату в почти полную тьму, и легла в постель, укрывшись с головой тяжелым одеялом, пытаясь создать иллюзию укрытия, безопасности. Но в темноте я снова чувствовала его. Его прикосновения. Его взгляд. Его голос.

И теперь, сквозь стыд и унижение, они начинали вызывать не только отвращение. В них проскальзывало что-то иное. Что-то опасное. Желание к тому, кто смог так легко подчинить себе не только мое тело, но и самые темные его уголки. И это пугало меня куда больше, чем простая ненависть.